При звуке этого имени Майя вздрогнула, обхватив кружку обеими ладонями, словно пытаясь согреться:

— Ниночка… Мы ведь с ней стояли в одной линии в третьем акте. Она была такой светлой, тихой девочкой, ни с кем никогда не ссорилась. В тот вечер она задержалась после репетиции, чтобы повторить вращения, а потом пошла через парк пешком, трамвая не дождалась. В театре все только об этом и говорят. Балетмейстер кричит, нервничает, девочки плачут по углам. Все боятся, Алексей. Кажется, будто в темноте за кулисами кто-то стоит и выбирает…

Платонов шагнул ближе, глядя на нее сверху вниз, и вдруг морозная, страшная догадка ожгла сознание, словно плетью.

Перед ним стояла идеальная, совершенная мишень.

Та же хрупкая, точеная фигура, та же лебединая шея с выступающими ключицами, те же светлые, шелковистые пряди у висков, выбившиеся из узла, та же привычка возвращаться за полночь пешком по пустынным улицам центра. Нина из Нескучного сада была лишь пробой пера. Студентка у Новодевичьего — парным отражением. Зверь подбирался все ближе к самому сердцу театра, выбивая окружение, чтобы однажды положить руку на шею настоящей солистки.

— Майя, — негромко, но с той особой, вибрирующей интонацией, которая заставила девушку поднять на него встревоженные глаза, произнес Платонов. — Вы говорили, что профессора не смотрят кордебалет. А кто тогда их смотрит? К Нине кто-нибудь подходил в последние дни перед гибелью? На репетициях, в буфете?

Балерина нахмурилась, вспоминая:

— Не знаю… К нам часто заходят поклонники с букетами, но на служебную половину посторонних не пускают. Правда, недели две назад, когда Нина подвернула стопу на выходе из фуэте, ее отводили в малую ординаторскую. Завпост приводил какого-то пожилого доктора, очень солидного, в дорогом пальто с бобровым воротником. Он осмотрел ей ногу, наложил тугую повязку, очень вежливо разговаривал, расспрашивал, где она живет и как добирается до дома. Нина потом хвасталась, что доктор обещал достать ей редкую мазь на змеином яде из кремлевского распределителя.

— Фамилию этого доктора вы слышали? — быстро вмешалась Вера, подавшись вперед всем корпусом.

— Нет, не помню… — растерянно покачала головой Майя, взглянув на строгую следовательницу. — Липкин его встречал у входа, они долго раскланивались в коридоре.

Сыщики разом повернулись к заместителю директора.

Липкин побледнел, вжал голову в плечи и судорожно затеребил пенсне:

— Товарищи, бог свидетель, ко мне в день по двадцать человек заходят! Доктор с бобровым воротником? Да у нас половина консультантов Мосздрава в таких воротниках ходят! Разве всех упомнишь? У меня записи нет, вы же сами видите — журналы вахтеры ведут кое-как!

— Значит, так ведут, что за это под суд пойти можно, гражданин Липкин, — с леденящей злобой припечатал Грач, поднимаясь со стула и натягивая кепку на брови. — Пойдем отсюда, Леха. Здесь мы концов не найдем. Одни вздохи, пуанты да дырявые конторские книги. Театральный тупик, как есть.

Алексей задержался на секунду возле Майи. Он осторожно коснулся пальцами ее шерстяного рукава, заглянув в испуганные девичьи глаза:

— Майя, послушайте меня внимательно. С сегодняшнего дня — никаких одиноких прогулок по ночам. Никаких темных переулков. После вечерних спектаклей оставайтесь в гримерной, пока я лично не приеду за вами на служебной машине. Обещайте мне.

Девушка медленно, послушно кивнула, глядя на него с беззащитным доверием:

— Обещаю, Алексей. Берегите себя.

Когда опера и Вера вышли на морозный воздух Копьевского переулка, Шестакова остановилась на обледенелой брусчатке, плотно затянула тесемки на своей картонной папке и посмотрела на Платонова долгим, испытующим взглядом:

— Очаровательная барышня, старший лейтенант. И, судя по всему, питает к вам совершенно неслужебные чувства.

— Вера Николаевна, сейчас не время для дамских намеков, — сухо оборвал ее Алексей, застегивая шинель под горло. — Вы сами все видели. Майя подходит под его профиль до мельчайших деталей. Она танцует ведущие партии, возвращается затемно, доверчива, беззащитна. Этот мясник уже крутится возле нее, дышит ей в затылок. Если мы не перехватим его в ближайшие сутки, следующей скамейкой на снегу станет скамейка возле Большого театра.

— В одном Липкин не соврал, — задумчиво произнесла Вера, не обращая внимания на резкий тон напарника. — Доктор с бобровым воротником, имеющий доступ к дефицитным медикаментам вроде змеиного яда из кремлевского спецхрана, не может быть простым районным врачом. Это номенклатурная медицина. Академия наук, Четвертое главное управление или военный госпиталь имени Бурденко.

— Вот туда и надо копать, — поддержал Грач, сплевывая на мерзлый снег. — Только в Бурденко нас с нашими муровскими ксивами даже за шлагбаум не пустят без санкции коменданта гарнизона.

— Пустят, — жестко отрезал Платонов, шагая к ожидавшему на углу «газику». — А если не пустят — выломаем дверь вместе с косяком. Время не ждет, орлы. Убийца уже выбрал сцену для своего следующего акта, и мы обязаны успеть до третьего звонка.

Мокрый сумеречный снег тяжелыми хлопьями валил на Театральный проезд, превращая мостовую в рыжеватое месиво под колесами редких троллейбусов. За тяжелыми портьерами Большого гремела вечерняя оркестровая репетиция: глухие удары литавр и тревожный вой валторн долетали даже в темный проулок за декорационными сараями, где в сугробах по колено мерз капитан Громов.

Костя дежурил у пожарной лестницы уже четвертый час. Скулы ломило от промозглого ветра, разбитый нос ныл и пульсировал, а единственным развлечением оставалось разглядывание выбитых из пачек папиросных окурков в снегу. Капитан был зол как черт: кабинетная теория Платонова про профессоров и отдельное жилье казалась разведчику слишком заумной, а время, отмеренное полковником Дроновым, утекало сквозь пальцы, словно вешняя вода.

И вдруг в узком проходе между складом бутафории и котельной мелькнула приземистая фигура.

Человек двигался торопливо, воровским шагом прижимаясь к кирпичной кладке и поминутно оглядываясь через плечо. На нем была надета засаленная стеганая куртка-москвичка, драный заячий треух, завязанный одним ухом назад, а под мышкой подозрительный субъект бережно прижимал пузатый продолговатый сверток, укутанный в кусок грубой дерюги.

Грач мгновенно подобрался, позабыв про ноющие кости. Выждав, пока незнакомец поравняется с штабелем фанерных щитов, разведчик бесшумно шагнул из темноты, перекрывая дорогу к Неглинной:

— Куда лыжи навострил, сокол? А ну замри, пока я тебе второе ухо к шапке не пришил!

Парень в москвичке от неожиданности тонко взвизгнул, выронил сверток в сугроб и попытался сигануть через чугунную ограду во двор. Но уйти от фронтового разведчика по мокрому снегу было затеей пустой: Костя в два прыжка настиг беглеца, ухватил за засаленный воротник и с размаху припечатал носом в промерзшие доски забора.

— Пусти, дяденька! За что⁈ — заверещал задержанный, бессмысленно колотя валенками по брусчатке. — Свои мы, театральные!

— Я тебе покажу «свои», упырь подвальный! — Громов ловко завернул парню руку за спину, защелкнул браслет наручников и второй рукой пошарил по глубоким карманам его куртки.

Пальцы капитана нащупали что-то твердое, узкое и холодное. Костя рванул полу куртки и выдернул на свет длинный чехол из потертой черной кожи. Щелкнула ветхая застежка, и в свете тусклого дежурного фонаря блеснули три полированных лезвия: набор немецких опасных бритв золингеновской стали с костяными ручками. Острейшие, правленые на ремне клинки тонко звякнули в ночной тишине.

Грач аж крякнул от яростного восторга, сплюнув табачную крошку на снег:

— Попался, гад… Вот они, бритвы твои заветные! Сам пришел, прямо в лапы!

Подхватив обмякшего от ужаса парня под мышку и подобрав из сугроба брошенный сверток, капитан потащил добычу к углу, где дежурила машина.