Через двадцать минут в четвертом следственном кабинете на Петровке стоял такой звон, словно в посудной лавке опрокинули стеллаж с графинами.

Громов с победным грохотом швырнул кожаный футляр прямо на зеленое сукно стола перед Платоновым и Верой. Следом на сукно с глухим металлическим стуком опустился извлеченный из дерюги продолговатый предмет — трехлитровая стеклянная оплетенная четверть, заткнутая деревянным чопом и залитая по горлышку свежим сургучом.

— Получите и распишитесь, товарищи теоретики! — выпалил Грач, сияя единственным незаплывшим глазом и срывая с головы мокрую кепку. — Взял с поличным у черного выхода Большого театра! Прятался по щелям, пытался рвануть в сторону Кузнецкого. Звать Гусевым Семеном, числится помощником старшего осветителя на главной сцене. В кармане — три золингеновские бритвы, заточены так, что муху на лету пополам режут! Волос ему резать сподручно, а? Ну что скажешь, Леха? Кто там у тебя был — профессор в бобровом воротнике? А вот он, наш профессор, в москвичке и с бритвами в зубах!

Задержанный, щуплый вихрастый парень лет двадцати двух с испуганными водянистыми глазами и перепачканными сажей щеками, сидел на табурете для допрашиваемых, вжав голову в плечи. Руки его, скованные наручниками, мелко дрожали, выбивая дробь о колени, а из расквашенной при задержании губы сочилась тонкая струйка крови.

Вера Николаевна медленно придвинула к себе футляр, осторожно приоткрыла створку и взглянула на тонкие лезвия. Ее бледное лицо оставалось напряженным, но в глазах мелькнуло сомнение:

— Гражданин Гусев, вы понимаете, по какому поводу задержаны органами внутренних дел и прокуратуры?

— Понимаю, гражданочка начальник… — всхлипнул парень, шмыгая носом и размазывая грязь по лицу. — Все понимаю. Бес попутал, Христом богом клянусь! Первый раз на дело пошел, до этого ни капли не брал, спросите у завхоза! Мамка в деревне под клещевой тиф попала, лекарства надо купить, корову кормить нечем… Не губите, товарищи начальники! По Указу от сорок седьмого не подводите, там же червонец лагерей сразу выпишут!

Платонов, до этого молча стоявший у окна и разглядывавший ночную Москву, медленно повернулся. Старлей подошел к задержанному, опустился перед ним на корточки и внимательно вгляделся в лицо парня.

Никакого признака мании. Ни ледяной отчужденности, ни нарциссического превосходства, ни садистского блеска в зрачках. Перед сыщиком сидел обыкновенный, насмерть перепуганный советский пацан из рабочей слободки, который дрожал мелкой дрожью от одного вида прокурорской формы. Алексей перевел взгляд на руки парня: ногти сбиты, под ними въелась неистребимая черная копоть от угольных электродов дуговых прожекторов, на костяшках виднелись свежие термические ожоги от накалившихся софитов. Пальцы были грубыми, мозолистыми, с криво сросшейся фалангой мизинца. Такими руками невозможно было провести филигранный срез волоса в темноте, не оставив на коже ни царапины.

Сыщик поднялся, взял со стола стеклянную бутыль, выдернул деревянный чоп и поднес горлышко к носу. Из емкости шибануло чистым, ядреным, перехватившим дыхание спиртовым духом.

— Чистый ректификат, — констатировал Алексей, возвращая бутыль на сукно. — Градусов девяносто шесть, не меньше.

— Чего ректификат? — растерялся Грач, моргнув здоровым глазом.

Платонов взял со стола одну из опасных бритв, раскрыл ее и поднес лезвие к свету настольной лампы. На самом кончике тонкой стали тускло желтели засохшие крупицы свечного воска и темные чешуйки казенного сургуча.

— Ты бритвами что делал, Гусев? — негромко спросил старлей, глядя парню прямо в переносицу. — Только говори правду, Семен. Соври хоть слово — лично сдам тебя конвойной команде по двадцать восьмой статье за соучастие в убийстве двух комсомолок.

Слово «убийство» подействовало на осветителя, словно удар дубиной по голове. Глаза парня полезли на лоб, челюсть отвисла, а лицо приобрело землистый оттенок сырой глины:

— Каких комсомолок⁈ Какое убийство⁈ Дяденька опер, вы чего, с ума посходили⁈ Я ж никого пальцем не тронул! Я ж мухи в жизни не обидел! Бритвами я сургуч с пробок срезал! На бочках со спиртом пломбы свинцовые и печати сургучные стоят, если топором ковырять — сразу видно, что вскрывали! А я тоненько, лезвием подрезал, спирт трубочкой от капельницы отсасывал, а потом назад воском заплавлял и затирал сажей!

В кабинете повисла тяжелая, неловкая тишина.

Вера Николаевна медленно опустила руку с пером на край стола. Грач замер с открытым ртом, растерянно переводя взгляд с бритв на пузатую бутыль со спиртом:

— Погоди… Какой сургуч? На кой ляд тебе спирт в театре?

— Так для софитов же! — запричитал парень, чувствуя, что смертная петля вроде бы отступает, уступая место обычной уголовке. — У нас на главной сцене двадцать четыре прожектора системы «Линза Френеля» стоят! По инструкции стекла и зеркальные отражатели положено протирать исключительно чистым авиационным спиртом-ректификатом, чтоб копоти не оставалось! Нам завхоз раз в неделю выдает по две четверти под роспись в амбарной книге! Ну мужики из бригады и придумали: полбутылки на зеркала пускать, а полторы — сливать на сторону. На Трубной площади у пивного ларька извозчики и шоферы за литр спирта по сорок рублей отваливают, как с куста! Я сегодня свою долю понес сдавать… Вот те крест, граждане начальники! Никаких баб я не трогал! Я только спирт тырил!

Костя медленно, шумно выпустил воздух сквозь зубы, сорвал с носа пластырь и в сердцах со всей дури саданул кулаком по дубовому шкафу с уголовными делами. Шкаф жалобно скрипнул.

— Твою же дивизию… — прохрипел разведчик, хватаясь за ушибленную руку. — Слесарь… Растратчик сопливый! Несуны проклятые, всю душу из меня вытрясли! А я-то думал — всё, взяли гада, завтра дырку под орден на кителе сверлить буду!

— Орден вам за это точно не дадут, капитан Громов, — устало вздохнула Вера Николаевна, убирая чистый бланк протокола допроса обратно в папку. — А вот по указу от четвертого июня за хищение социалистической собственности гражданин Гусев лет на семь в лагеря поедет вполне уверенно. Вызывайте дежурного по управлению, пусть оформляет кражу по линии ОБХСС.

Семена Гусева, всхлипывающего от облегчения, что его не расстреляют за душегубство, увели двое дежурных милиционеров.

На столе остались сиротливо лежать черные бритвы и бутыль со спиртом, распространявшая вокруг себя терпкий казенный запах. Настенные круглые часы над дверью щелкнули, передвигая стрелку: было уже почти девять вечера. Из семидесяти двух часов, отпущенных полковником Дроновым, бездарно сгорели почти целые сутки.

Платонов подошел к Косте, молча похлопал поникшего напарника по плечу и пододвинул к нему стакан с остывшим чаем:

— Не вешай нос, Грач. Отрицательный результат — тоже результат. По крайней мере, мы теперь точно знаем, что среди монтёров и технической обслуги театра нашего клиента нет. Мелкая шпана там ворует казенное добро, но на большее у них кишка тонка.

— Да плевать мне на монтёров, Леха! — с горечью выдохнул Громов, отхлебнув темную жижу из стакана. — Время уходит! Завтра утром Дронов на ковер вызовет, спросит: «Где убийца, старлей?». А мы ему что покажем? Бутылку ворованного ректификата и сопливого пацана из осветительского цеха? Нас же с говном сожрут, понимаешь ты это⁈

— Понимаю, — ровно ответил Алексей, доставая из кармана папиросу и разминая гильзу пальцами. — Но пороть горячку и хватать первого встречного с бритвой в кармане мы больше не будем. Мы потеряли полдня на ложный след. Значит, возвращаемся к исходной точке. Завтра с утра берем архивы Четвертого управления и военного госпиталя Бурденко. Всех хирургов с бобровыми воротниками вывернем наизнанку.

Договорить старлей не успел.

Дверь кабинета с грохотом распахнулась, чуть не сорвавшись с петель. На пороге стоял запыхавшийся дежурный по управлению майор Тарасов. Фуражка старого опера сбилась на затылок, китель был расстегнут, а в руке он судорожно сжимал влажный от пота листок телефонной телефонограммы.