— Начните с вещественных доказательств по особняку на Знаменке, — Вера с явным удовольствием передала ему толстую канцелярскую книгу в ледериновом переплете. — Нужно сверить опись фотопленок и колб с трофеями с протоколом негласного осмотра. Только ради всего святого, Платонов, пишите разборчиво. У вас почерк, конечно, не гимназический, как у нашего подопечного, но иногда ваши буквы похожи на стенографию шифровальщика генерального штаба.

— Клевета на органы дознания, — невозмутимо парировал опер, макая стальное перо в массивную бронзовую чернильницу. — Мой почерк закален в окопах под ураганным огнем противника. Он краток, суров и лишен мелкобуржуазных завитушек.

— Вот и оставьте суровость для протокола допроса шофера, — фыркнула девушка, пододвигая к себе лист с обвинительным заключением. — Шофер, кстати, всю ночь со слезами на глазах доказывал, что ничего не знал. Думал, профессор просто балерин на загородную дачу возит связки лечить по доброте душевной. Лапоть ивановский.

В кабинете воцарилась уютная, размеренная рабочая атмосфера, которой Алексею так не хватало все эти дни. За окном неторопливо кружился редкий снежок, скрипели перья по плотной бумаге, сухо щелкали ножницы, подрезающие казенные ленты, и мерно шипела старая чугунная батарея под подоконником.

После леденящего кошмара операционной в Снегирях эта бумажная рутина казалась настоящим спасением. В перекладывании пожелтевших страниц, сверке инвентарных номеров и подшивании протоколов была своя простая, целебная магия. Хаос и безумие, выпущенные на волю серийным убийцей, теперь методично, параграф за параграфом, упаковывались в строгие картонные рамки советского уголовного процесса, превращаясь из ночного ужаса в обычные тома судебного дела, над которыми скоро опустится деревянный молоток председателя трибунала.

Около полудня Вера отложила перо, потянулась, зажмурившись как кошка на завалинке, и лукаво покосилась на напарника:

— А вы ведь совсем не курите сегодня, Платонов. Я за три часа ни одной спички от вас не услышала. Неужели решили стать абсолютно положительным персонажем с плаката общества трезвости?

— Здоровье берегу для службы отечеству, — Алексей затянул узлом суровую нить на корешке второго тома, отрезал концы и протянул девушке жестяную коробочку. — Леденец хотите? Мятный, освежает мысли лучше любого папиросного чада.

Вера взяла двумя пальчиками маленькую круглую конфетку, отправила в рот и покачала головой, посмеиваясь:

— Чудеса в решете. Старший лейтенант МУРа Платонов угощает следователя прокуратуры леденцами вместо того, чтобы дымить «Беломором» в форточку и травить фронтовые байки. Костя Громов, если увидит, решит, что вас контузило повторно. Он-то в дежурке небось уже полпачки махорки извел, рассказывая молодым операм, как он лично выбивал скальпель из рук академика.

— Косте можно, у него натура широкая, разведывательная, — улыбнулся Алексей. — Ему без подвига и жизнь не в радость. А я, знаете ли, Вера Николаевна, сегодня душой отдыхаю. Никто в тебя стрелять не пытается, с ножом не бросается, по сугробам в три часа ночи бегать не надо. Сиди себе, перекладывай бумажки в компании красивой и умной женщины… О чем еще мечтать советскому милиционеру в канун всенародного праздника?

Шестакова на секунду замерла, кончик ее уха тронул предательский румянец, но она тут же сдернула с лица смущение, привычно прикрывшись процессуальной строгостью:

— Ого, старший лейтенант перешел к прямому нарушению субординации и неуставным комплиментам? Смотрите, Платонов, внесу ваше замечание в особый протокол за попытку оказания психологического давления на надзорный орган.

— Вносите, гражданка прокурор, — Алексей подался чуть вперед, опершись здоровой рукой о стол. — Вину признаю полностью, чистосердечно раскаиваюсь и готов понести наказание в виде внеочередного заваривания чая. Где у вас тут казенный кипяток добывают?

— Направо по коридору у тети Маши в кубовой, — Вера с улыбкой достала из нижнего ящика стола две фарфоровые кружки с синими васильками и маленькую жестяную баночку из-под чая «со слоном». — Только кружки сполосните как следует. А то там до вас заседали товарищи из отдела по борьбе с хищениями, от них вечно чесночной колбасой пахнет на весь этаж.

Через десять минут на столе уже исходили густым, терпким паром две кружки темно-янтарного настоя. К чаю Вера торжественно извлекла из сумочки бумажный кулек с сухими ванильными сушками.

Они пили чай вприкуску, глядя на заснеженную Неглинную за стеклом, и говорили обо всем подряд — легко, тепло и без тени той отчужденности, что стояла между ними во время ночных поисков.

Вера рассказывала про своего отца — чудаковатого академика-ботаника, который до сих пор вздыхал по дореволюционным гербариям и искренне расстраивался, когда дочка вместо кафедры биологии ушла на юридический факультет МГУ. Алексей, аккуратно лавируя между реалиями своего странного послевоенного существования и памятью человека из будущего, вспоминал смешные случаи из жизни гарнизонов, рассуждал о том, как изменится Москва через десять-двадцать лет, и с искренним удовольствием слушал ее звонкий, грудной смех.

— А вы странный человек, Платонов, — вдруг тихо, посерьезнев, сказала Вера, обхватив горячую чашку обеими ладонями и глядя на него сквозь пар. — Иногда кажетесь простым рубахой-парнем, войсковым разведчиком с тяжелой рукой. А иногда… смотришь на вас — и кажется, будто вы на всех нас смотрите откуда-то издалека. Будто знаете наперед, чем все закончится, и жалеете нас, дураков. Откуда в вас это? В каких таких академиях вас учили понимать душу этих выродков?

Алексей помолчал, разглядывая крупинки сахара на донышке блюдца.

— Жизнь учила, Вера. Война учила. Когда четыре года подряд видишь, как легко человек ломается и выпускает наружу зверя, начинаешь понимать анатомию этой грязи лучше любого профессора. Главное — самому человеком остаться, когда вокруг все сыплется.

Девушка внимательно, глубоко посмотрела на него, словно пытаясь разглядеть что-то за его серыми глазами, но расспрашивать дальше не стала. Лишь мягко коснулась кончиками пальцев его здоровой руки, лежащей на сукне стола:

— Вы остались, Алексей. И Майю спасли. Она… действительно красивая. Необыкновенная какая-то. Берегите ее.

— Обязательно, — негромко отозвался опер, чувствуя, как в груди разливается спокойное, ровное тепло. — Но сейчас мы спасаем город от Заславского. Давайте-ка поднажмем, Вера Николаевна, а то нам до вечера этот том не одолеть.

— Давайте, — тряхнула челкой Шестакова, решительно берясь за перо. — К вечеру закончим, а завтра… завтра пойдем на парад смотреть. Вы ведь не откажетесь составить компанию скромному работнику юстиции на Красной площади, старший лейтенант?

— Почту за великую честь, гражданка следователь, — козырнул Платонов здоровой рукой.

Они снова склонились над бумагами.

За окном сгущались ранние ноябрьские сумерки, зажигались первые фонари на Кузнецком Мосту, город дышал морозной свежестью грядущего праздника, а в теплом кабинете районной прокуратуры мерно скрипели два стальных пера, ставя окончательную, жирную точку в кровавой истории ночного закройщика.

Стук в дверь раздался в начале восьмого утра, когда на дворе еще только серело, а переулок тонул в морозной сизой полутьме. Стучали не по-ментовски — не кулаком в железо с требованием немедленно открыть, а костяшками пальцев, сухо и мерно, будто отсчитывали секунды на артиллерийском хронометре.

Платонов, натягивавший теплый шерстяной свитер, замер у голландки, привычно нащупав под подушкой рукоять нагана. Но стук повторился — два длинных удара и один короткий. Свои.

На пороге стоял Крид.

Увидеть начальника убойного отдела в таком виде Алексею еще не доводилось. Вместо привычной тяжелой офицерской бекеши с портупеей и папахи на майоре было надето широкое темно-серое драповое пальто с потертым каракулевым воротником, из-под которого виднелся серый вязаный шарф грубой деревенской вязки. На голове красовалась простая темно-синяя кепка-восьмиклинка с плотным козырьком, надвинутая на самые брови, а на ногах вместо яловых командирских сапог сидели глубокие фетровые боты на резиновом ходу, в каких любили щеголять пожилые арбатские бухгалтеры. Великан казался шире в плечах раза в полтора, но форма казенного человека с него слетела начисто.