Костя долго молчал, глядя вниз, на пустынный двор.

Затем капитан с силой вдавил окурок в обледенелый кирпич парапета, шумно крякнул и вытер ладонью лицо, словно сдирая с себя остатки ночного наваждения. На губах разведчика снова появилась та самая знакомая, упрямая и наглая усмешка, с которой он ходил в разведку за «языками»:

— Сильно задвинул, старлей. Прямо как комиссар перед танковой атакой, честное пионерское. Аж мурашки по хребту побежали. Но ведь прав ты, черт языкастый. Абсолютно прав. Хрен им всем по всей морде, а не нашу Москву. Мы ее в сорок первом под Волоколамском не отдали, и сейчас уголовной швали не уступим.

Громов расправил могучие плечи, щелкнул пальцами в морозном воздухе и подмигнул напарнику:

— Ладно, философ! Рассвет занимается. Пошли в залу, пока чайник не остыл. Разбудим девчонок, пожарим яичницу с ветчиной, а часикам к десяти — на Петровку. Дронов нас, конечно, с дерьмом сожрет за самоволку, но Крид прикроет. Он сам, поди, сейчас в кабинете травяной чай с медом глушит да на карту столицы любуется.

— Пошли, капитан, — улыбнулся Алексей, распахивая тяжелую балконную дверь обратно в тепло засыпающей квартиры. — Только папиросы твои спрячь подальше. А то Вера Николаевна в понедельник носом поведет и опять лекцию о вреде курения для следственного состава закатит.

— Пусть закатит! — весело хохотнул Грач, исчезая в темном коридоре. — Мы ей за это коробочку монпансье купим и скажем, что это трофейный шведский паек!

За их спинами над крышами пробуждающейся Москвы вставало огромное, чистое, золотое солнце нового дня. Город вступал в трудовую неделю, звенели первые трамваи на стрелках, дворники шуршали метлами по тротуарам, и в этом бесконечном круговороте человеческой жизни было так много надежды, что никакие тени прошлого больше не могли заслонить свет.

Зима пятьдесят первого года обрушилась на Москву в ночь на двадцать шестое ноября — внезапно, глухо и беспощадно, словно артподготовка перед генеральным наступлением.

Еще накануне по лужам на Трубной площади шлепали мокрыми подметками прохожие, а к утру город исчез, утонув в белом пуховом мареве. Метель крутила такие вихри, что чугунные фонари у памятника Пушкину казались размытыми желтыми пятнами, а трамваи семнадцатого маршрута встали на Чистопрудном бульваре намертво: стрелки забило ледяной крупой, и застрявшие вагоны походили на синие скалы посреди сугробов. Дворницкие лопаты скребли по мерзлой брусчатке с рассвета, женщины в стеганых ватниках и серых платках отчаянно забрасывали обочины снегом, но белая круговерть не унималась, стирая границы между тротуарами и мостовой.

В кабинете убойного отдела на Петровке пахло ядреным антрацитовым угаром от раскаленной до вишневого цвета чугунной буржуйки, мокрым солдатским сукном и крепким чаем.

Платонов стоял у высокого арочного окна, заложив здоровую правую руку за спину. Левое предплечье, стянутое плотной повязкой, больше не стреляло острой болью, но на крепкий мороз рубец отзывался тупой, глухой тяжестью, напоминавшей о подвалах Заславского. Во рту приятно холодил мятный леденец «Театральный» — коробка в кармане заметно опустела, но к папиросам рука не тянулась даже в самые промозглые минуты дежурства.

Сзади на венском стуле, вытянув длинные ноги в начищенных яловых сапогах, покачивался капитан Громов. Грач был полон утренней лени: медаль «За отвагу» на его кителе весело поблескивала в отсветах огня, а сам разведчик старательно точил перочинным ножиком спичку, собираясь выковырять застрявшую в зубах маковую росинку от бублика.

— Чует мое сердце, Леха, по такой погоде даже воры по норам сидят да спирт сургучный глушат, — лениво пробасил Костя, щуря здоровый глаз. — В этакую круговерть на дело идти — чистое самоубийство. Следы на снегу за полверсты видно, ни один фартовый карманник перчатки с рук не снимет, пальцы к кошельку примерзнут. Красота! Сиди себе у печки, пей чаек с карамелью да отчеты полковника Дронова в трубочки сворачивай.

— Не каркай под руку, капитан, — не оборачиваясь, отозвался Алексей. — Затишье перед снегопадом — штука обманчивая. В тихую погоду всякая дрянь наружу лезет.

Дверь распахнулась без стука, с коротким сквозняком, от которого пламя в буржуйке яростно загудело.

На пороге стоял дежурный по управлению — капитан с красной повязкой на рукаве шинели. Лицо офицера было серым, фуражка съехала на затылок, а в руке он судорожно сжимал влажный от растаявшего снега лист телеграфной ленты, наклеенной на красный бланк экстренного донесения.

— Платонов, Громов, к шефу! Живо! — выпалил дежурный, даже не переступая порога. — Из комендатуры Московско-Рязанского узла пакет пришел с пометкой «Молния». Эшелон распороли.

Грач мгновенно подобрался, спичка с сухим щелчком переломилась в его пальцах, а расслабленная лень слетела с лица, словно шелуха. Алексей молча шагнул от подоконника, подхватывая с вешалки тяжелую москвичку.

В кабинете Крида стояла ледяная тишина.

Майор сидел за монументальным дубовым столом в расстегнутом шерстяном кителе. Его седая львиная грива была взъерошена, светлые водянистые глаза вперились в развернутую карту Московской области, а перед ним дымился неизменный стакан с травяным отваром, к которому начальник убойного отдела даже не притронулся.

Рядом, привалившись к сейфу, стоял бледный лейтенант войск конвойной охраны МГБ в заляпанном мерзлой грязью полушубке. На виске лейтенанта темнел свежий кровоподтек, пальцы мелко подрагивали, а офицерская планшетка на боку была распорота широким ножевым ударом.

— Заходите, орлы, — глухо уронил Крид, не поднимая головы от карты. — Слушай диспозицию, Платонов. Сорок минут назад на перегоне Люберцы — Панки сошел с рельсов хвостовой вагон спецэшелона номер шестьсот двенадцать.

Лейтенант-конвоир дернулся, словно его хлестнули шомполом по спине, и заговорил сдавленным, хриплым голосом:

— Эшелон шел из Печорлага… Особый контингент для пересылки на Вятлаг, пятьдесят четыре человека в спецвагоне типа вагон-зак. Все — законченные рецидивисты, бандюги с двадцатипятилетними сроками по указу от сорок седьмого года. На разъезде стрелочник перевел путь по ложному сигналу фонаря… Вагон завалился на бок в выемку. Метель была такая, что часовые на тормозных площадках выстрелов не услышали.

— Какие выстрелы, лейтенант? — жестко перебил его Платонов, подходя к столу. — Стреляли изнутри или снаружи?

— Изнутри… — конвоир сглотнул горький ком, глядя в пол. — Они пол под печкой пропилили заранее, еще на костромских стоянках. Ножовочные полотна им кто-то из вольных смазчиков загнал в батонах мерзлого хлеба. Когда состав лег на откос, караул в тамбуре с ног сбило. Зеки сорвали задвижки самодельными пиками из рессорного железа. Сержанта и троих рядовых конвоя… порезали прямо в тамбуре. Горло вскрыли от уха до уха. Оружие забрали: четыре карабина Мосина, два пистолета ТТ и четыре подсумка с патронами.

— Сколько ушло? — свинцовым голосом спросил Крид, медленно поднимая тяжелый взгляд на офицера охраны.

— Десять человек, товарищ майор. Все — верхушка. За ними по снегу автоматчики с собаками пошли, но пес через полкилометра скололся: они стрелочный сарай подожгли, скипидаром следы залили и ушли в сторону поселка Косино. А там дачи, лес, товарные ветки на окружную дорогу… Растворились, как дым.

Громов негромко, витиевато выругался сквозь зубы, выразительно посмотрев на Платонова:

— Десять матерых волков с винтовками посреди метели в двадцати верстах от Таганской площади. Это не шпана с вокзалов, Леха. Если они в город просочатся — здесь такая резня начнется, что сорок первый год тихим раем покажется.

Крид поднялся из-за стола во весь свой циклопический рост. Огромная ладонь майора тяжело опустилась на спинку стула, дерево жалобно скрипнуло под страшным давлением:

— Дело не просто в побеге, капитан. Этим эшелоном из Заполярья этапировали Сабира Татарина. Слыхали про такого?