Платонов быстро перебрал в памяти картотеку МУРа, но память реципиента отозвалась лишь смутным холодком. Зато Грач при этом имени заметно побледнел, пальцы его сами собой сжались в кулаки:

— Татарин?.. Тот самый, что в сорок восьмом на Колыме восстание «правильных воров» поднял? Который сучьи бараки живьем сжигал вместе со стукачами и бригадирами?

— Он самый, — Крид подошел к окну, глядя на круговерть снега за стеклом. — Сабир Валеев, он же Татарин. Три судимости за вооруженный разбой, двенадцать побегов из лагерей, на руках крови больше, чем воды в Яузе. До войны держал под собой всю воровскую Москву от Марьиной Рощи до Хамовников. В лагерях его пытались «раскороновать», переломать через колено — не вышло. Он шел сюда не просто так. Он бежал, чтобы навести свой порядок. До него дошли слухи, что столичные урки легли под «ссученных» фронтовиков и делят барыши с торговой мафией. Татарин идет резать. Резать всех, кто предал старый воровской закон.

В кабинете повисла тяжелая, гулкая тишина, прерываемая лишь завыванием вьюги в вентиляционной отдушине.

Картина прояснилась с пугающей отчетливостью. Лагерная «сучья война» — страшная, безжалостная бойня между ворами старой формации, отрицавшими любое сотрудничество с государством, и «ссученными» уголовниками, взявшими в войну оружие или пошедшими на службу лагерной администрации, — выплеснулась за колючую проволоку Севера. И теперь этот кровавый каток катился прямо в заснеженную Москву. Десять вооруженных головорезов, знающих каждую подворотню и каждый коллектор столицы, шли сводить старые счеты.

— Машина во дворе, — оборвал молчание Крид, застегивая китель на все пуговицы. — Лейтенант, марш в дежурку, писать объяснительную для трибунала. Платонов, Громов — со мной на разъезд. Посмотрим на этот пропиленный пол своими глазами, пока следы окончательно не занесло. Оружие проверить, патронов взять двойной боекомплект. Если наткнемся на группу Татарина в пригороде — живыми брать не требую. Стрелять на поражение. По коням!

Через пять минут тяжелая штабная «победа» убойного отдела, взметая колесами сугробы на Петровке, вылетела за ворота и растворилась в белой снежной круговерти, неся сыщиков навстречу первой лагерной буре.

К вечеру метель над Таганской площадью разгулялась с такой силой, что кованые фонари на углах едва пробивали круговерть мутными желтыми пятнами. Снег наметало выше колена, полуторки буксовали у перекрестков, а редкие пешеходы жались к стенам старых купеческих двухэтажек, натягивая воротники до самых шапок.

Штабная «победа» с визгом тормозов вломилась в сугроб у чайной треста столовых Ждановского района — приземистого кирпичного строения в тупике за товарными путями Рязанского направления.

Возле крыльца, переминаясь в огромных постовых валенках, стояли двое сержантов милиции с карабинами наперевес. Завидев выбравшегося из машины Крида в расстегнутом полушубке и идущих следом оперов, старший сержант торопливо приложил рукавицу к ушанке:

— Здравия желаем, товарищ майор! Мы оцепление держим, никого из зевак не пускали, только фельдшера из райбольницы да понятых из железнодорожной конторы.

— Внутри кто? — Крид даже не притормозил, стряхивая снег с папахи.

— Начальник Ждановского райотдела капитан Сорокин. И… покойники, гражданин майор. Все там. Жуткое дело, товарищи командиры. Чистый забой.

Платонов шагнул в сени вслед за майором, придерживая левое предплечье. Запах ударил в лицо сразу, стоило отворить обитую драным войлоком дверь: густая, липкая смесь остывающего крепкого чая, пережженного подсолнечного масла, сырого табачного чада и тяжелого, удушливого духа свежей, еще не запекшейся крови.

В просторном зале с низкими сводчатыми потолками стояла мертвая, неестественная тишина. Огромный пузатый тульский самовар на раздаточной стойке уже не кипел, а лишь глухо пощелкивал остывающими медными боками. На полу между опрокинутыми дубовыми табуретами валялись разбитые граненые стаканы, растоптанные баранки и серые холщовые салфетки, пропитанные бурой жижей.

У широкого круглого стола в центре залы стоял капитан милиции Сорокин. Офицер был бледен, пальцы его нервно теребили кожаный хлястик планшетки, а на расстегнутом воротнике кителя блестели капли пота. Рядом с ним, присев на корточки с блокнотом на коленях, уже работала Вера Шестакова. Ее темный шерстяной берет лежал на краю стойки, карандаш быстро и сухо чиркал по протокольному бланку, а на тонком, напряженном лице читалась привычная для нее профессиональная, злая сосредоточенность.

— Здравствуй, Сорокин, — Крид остановился посреди залы, окинув взглядом стол. — Докладывай по существу.

Капитан тяжело сглотнул, указав рукой на тела:

— Время происшествия — между шестнадцатью и семнадцатью часами, аккурат когда метель в полную силу ударила. Чайная эта глухая, перед закрытием сюда случайные редко заглядывают, в основном шофера с перевалки да артельщики с кожзавода. Раздатчицу — бабу Клаву — нашли в посудомоечной, без памяти лежала: ее обухом по затылку приголубили, жива осталась, но показаний дать пока не может, в бреду всё. А этих… этих сняли за пару минут. Ни единого выстрела. Ни шума, ни крика. Соседний стрелочник только заметил, как из чайной трое в черных полушубках вышли и в сторону товарных тупиков припустили.

Платонов подошел ближе, опустившись рядом с Шестаковой.

Девушка подняла на него глаза — темные, бездонные, полные скрытого напряжения:

— Пятеро, Алексей. Все — наглухо. Работали узкими длинными лезвиями, скорее всего — сапожными швайками или лагерными «пиками» из кованой проволоки. Удары профессиональные, без замаха, прямо под основание черепа и в яремную вену. Они даже за оружие схватиться не успели.

Сыщик медленно перевел взгляд на убитых.

Картина была жуткой и показательной. За столом сидели пятеро крепких мужчин в добротной, совсем не лагерной одежде: синие диагоналевые галифе, хромовые сапоги на наборных каблуках, тонкие шерстяные джемперы под расстегнутыми бекешами. На столе между ними стояли две недопитые бутылки «Столичной», глубокая тарелка с солеными огурцами и веером рассыпанная колода самодельных карт-«стирок», нарезанных из журнальных обложек.

Тот, что сидел во главе стола — коренастый мужик лет сорока с рябым лицом и золотой фиксой, тускло поблескивавшей из-под оскаленных губ, — лежал щекой прямо в тарелке с огурцами. Из разорванного горла на белую скатерть натекла тяжелая багровая лужа, в которой плавала червонная дама. Рука покойника судорожно сжимала вилку с наколотым грибом.

Грач обошел стол, осторожно приподнял полу суконного полушубка рябого и присвистнул сквозь зубы:

— Ба, да это ж Петька Крюк! Знаменитая личность на Марьиной Роще! До войны щипачей на Сухаревке держал, а в сорок втором добровольцем в штрафную роту ушел, кровью смыл, до сержанта дослужился. А после Победы на Каланчевке объявился — рулил привокзальными артелями, вагоны с дефицитом пристраивал. Леха, глянь на грудь ему.

Платонов кончиком перочинного ножа отвернул воротник шелковой сорочки убитого.

На волосатой груди Крюка синела лагерная татуировка: пятиконечная звезда, пробитая штыком, и надпись полууставным шрифтом: «Служу трудовому народу!». А поперек этой звезды темнел глубокий, кривой разрез — свежий, нанесенный уже мертвому телу. Кожу вспороли крест-накрест, словно зачеркивая солдатскую отметину.

— Сучья метка, — глухо уронил Крид, заглядывая через плечо старлея. — Чистая лагерная расправа. Крюк для старых воров был первым врагом. Он автомат в руки взял, присягу принял, с лагерной администрацией корешился. По воровскому закону тридцатых годов — предал масть, «ссучился».

— А остальные кто? — спросил Алексей, осматривая карманы второго убитого — сухопарого парня с перебитыми пальцами карманника.

— Его подручные, — ответила Вера, сверяясь с набросками в протоколе. — Двое бывших фронтовиков из комендантской роты, двое с судимостями за кражи на железной дороге. Они держали под собой весь сбыт с рязанских складов. Ни один груз без их ведома не разгружался. Деньги у них не тронули — посмотрите, во внутренних карманах пачки гознаковских сотенных, золотые часы на запястьях целы. Шли не грабить.