Слова коммюнике звучали тяжело, размеренно, словно удары заступа о промерзшую землю: врачи перечисляли пульс, давление, количество лейкоцитов в крови, но любой взрослый человек безошибочно понимал то, о чем бумага молчала — вождь умирал на Ближней даче, и часы его были сочтены.

— Чейн-Стоксово… — сипло, одними губами повторил Грач, медленно опуская оселок на газетный лист. На широком скуластом лице разведчика застыло странное, растерянное выражение, какое бывает у бывалых солдат при виде рухнувшего прямо посреди переправы моста. — Это что же получается, Леха?.. Всё? Конец эпохе?

Алексей медленно повернулся к напарнику.

Для него, шагнувшего в этот март из двадцать первого века, каждое слово правительственного бюллетеня не было загадкой. Он с пугающей точностью историка помнил, что произойдет дальше: смерть вождя пятого марта, траурные давки на Трубной площади, цветы у гроба в Колонном зале, а затем — страшный, невиданный по масштабам слом всего государственного механизма. Берия распахнет ворота лагерей, выпустив на свободу больше миллиона уголовников, бандитов и рецидивистов, после чего на города страны накатит та самая мутная, кровавая волна, которую современники назовут «холодным летом пятьдесят третьего».

— Конец, Костя, — тихо отозвался Платонов, доставая из кармана жестяную коробочку с леденцами. — Теперь начнется такое, о чем мы с тобой даже в штрафбатах не слыхали. Держи кобуру застегнутой на оба шпенька.

Дверь распахнулась, и на пороге возникла Вера.

Она была в расстегнутом форменном пальто юриста прокуратуры, щеки ее пылали от уличного мороза, а темные пряди волос выбились из-под шерстяного платка. Девушка держала под мышкой пухлую папку с надписью «Надзорные производства», и в глазах ее плескалась не просто служебная озабоченность, а лихорадочный, острый огонь.

Она быстро прикрыла за собой створку, шагнула к Платонову и почти шепотом, чтобы звук не просочился в щели коридора, заговорила:

— На Кузнецком в городской прокуратуре столпотворение. Приемная забита следователями, из Главной военной прокуратуры звонят каждые десять минут. Все дела по пятьдесят восьмой статье велено немедленно опечатать в сейфах спецчасти. Никаких новых допросов, никаких арестов. Следователи сидят бледные, как полотно, уничтожают черновики, боятся собственной тени. Дядя передал через связного: в верхах МВД уже готовят проект указа об амнистии. Говорят, собираются выпустить сотни тысяч заключенных со всех лагерей ГУЛАГа.

Громов вскочил со стола, и единственный здоровый глаз капитана налился тяжелой яростью:

— Кого выпустить⁈ Уголовников⁈ Да они там на Колыме и на Воркуте волчьими стаями живут, крови человеческой не считают! Если всю эту шпану на поезда посадят и сюда хлынут эшелоны — нам что, из кабинетов не выходить⁈ Они же город в клочья разорвут за три дня!

— Не просто разорвут, Костя, — раздался от двери гулкий, спокойный бас.

Крид стоял в проеме, прислонившись широким плечом к косяку.

Майор был без кителя, в простой синей фланелевой рубахе, заправленной в темные галифе, седая грива волос небрежно зачесана назад, а в руках великан держал тяжелую медную пепельницу. На лице исполина не было ни капли той панической растерянности, которая парализовала сейчас половину милицейского главка.

Бессмертный воин, видевший за тысячи лет падение царей, князей и римских кесарей, смотрел на происходящее с той вековой невозмутимостью, которая дается лишь знанием вечного круговорота человеческой истории.

— Панику отставить, капитан, — Крид прошел к своему столу, поставил пепельницу и окинул оперативников цепким, хозяйским взглядом. — Вождь уходит, это закон природы, тут никакие кремлевские консилиумы не помогут. А вот те, кто сейчас в Кремле за его кресло зубами цепляются, будут искать популярности у народа. Самый дешевый способ показать себя спасителем отечества — открыть тюремные засовы.

Майор достал из кармана папиросу, чиркнул трофейной бензиновой зажигалкой и выпустил сизую струйку дыма к потолку:

— На Марьиной Роще воры уже третью ночь гуляют, кабаки в Сокольниках трещат от купеческого размаха. Седой позавчера сходку собирал у Сухаревской башни, делили районы наперед. Знают, сволочи, что кореша со строгих лагерей со дня на день на Казанский вокзал покатят. Оружие уже скупают по подвалам — пистолеты, обрезы, финки артельного производства. Готовятся к большой охоте.

— И что будем делать, товарищ майор? — Вера подошла к столу, положив ладонь на прокурорскую папку.

— Служить будем, Вера Николаевна, — Крид чуть заметно усмехнулся краешком губ, и в его светлых, словно вымерзших глазах блеснула холодная сталь. — Как служили при царях, при наркомах и при генералиссимусе. Воры думают, что вместе с вождем умер закон. Придется им на пальцах объяснить, что закон в этом городе держится не на портретах в золоченых рамах, а на наших пулях и наших мозолях.

Майор повернулся к Платонову:

— Алексей, ты у нас по налетчикам главный специалист. С сегодняшнего вечера весь личный состав убойного переводим на казарменное положение. Отпуска отменить, табельное оружие держать при себе круглые сутки, патронов выдать по два комплекта на ствол. Патрули по вокзалам и узловым станциям усилить втрое.

Великан подошел к окну, за которым над серой гранитной Москвой кружилась снежная метель, и тяжело вздохнул, глядя вдаль:

— Наступает смутное время, ребята. Ветер перемен подул, да только с этого ветра всегда первой слетает человеческая шелуха. Будет трудно. Будет много крови и подлости. Но этот город мы никому не отдадим. Ни ворам, ни тем, кто захочет половить рыбку в мутной воде. Держите строй, офицеры. Самый главный дозор начинается прямо сейчас.

Тревожный зуммер дежурной части разорвал коридорную тишину в половине шестого утра, когда сизый рассвет только-только начал проступать сквозь морозные узоры на окнах. Звонок дребезжал настойчиво, коротко и зло — так на Петровке вызывали дежурную группу лишь по особо важным происшествиям, не терпевшим волокиты.

В дверях кабинета возник дежурный по главку капитан Сорокин, в расстегнутом полушубке и с пачкой свежих телефонограмм в руке.

— Крид, на выезд! — крикнул он, переводя дыхание. — С Курского вокзала депеша: у товарных пакгаузов стрельба, налет на вагон спецсвязи с казенными деньгами для строек метрополитена. Патруль прижали огнем, двое постовых ранены, бандиты уходят в сторону Яузы. Район оцепить не успевают, там проходные дворы. Начальник главка приказал вашей группе перехватить ублюдков на стрелке у железнодорожного моста.

Костя Громов даже не стал дослушивать — разведчик одним привычным, слитным движением подхватил со стула ремень с кобурой, застегнул тяжелую армейскую пряжку и защелкнул секторный рожок на автомате Судаева:

— Ну, началось в деревне утро… Только вождь слег, как сучье племя уже на кассы нацелилось. По коням, хлопцы, не дадим им до чая дожить.

Вера молча застегнула на все пуговицы форменное пальто, поправила кобуру с табельным пистолетом под полой и взглянула на Платонова. В ее глазах не было ни страха, ни суеты — лишь та собранная, острая решимость, которая с каждым днем делала ее не просто прокурорским чиновником, а настоящим боевым офицером их негласного дозора. Алексей подошел ближе, на секунду перехватил ее руку в шерстяной варежке и негромко скомандовал:

— Держись за моей спиной, Вера. Под пули первой не лезь, твоя работа начнется, когда стволы остынут.

— Сама знаю, старший лейтенант, — шепнула она в ответ, и в уголках ее губ мелькнула знакомая теплая искорка. — Ты главное сам вперед паровоза не скачи.

Крид накинул на плечи тяжелый овчинный полушубок, натянул каракулевую папаху и первым шагнул в полутемный коридор. Исполин двигался легко, словно и не было за плечами бессонной ночи, а в его огромной руке вороненый барабан нагана казался почти игрушечным.

Внутренний двор Петровки встретил их трескучим, обжигающим щеки морозом за тридцать градусов.