В горле пересыхает, когда его близость накрывает меня с головой, но прежде чем это ощущение успевает пробраться под ребра и вызвать несвойственное мне поведение, я отталкиваю его и делаю шаг назад.

— Не трогай меня, если мы на улице.

Он склоняет голову, в его глазах проносится мрачная вспышка.

— С чего это?

— Потому что я не гей.

Он смеется, безумно и отвязно.

— Ты кончал мне на руки, член и язык больше раз, чем я смогу сосчитать. Согласился быть только моим, и все равноотрицаешь, что ты гей? Боюсь, твой шкафчик с секретиками уже стал прозрачным.

— Яне гей, — я хватаю его за воротник, мой голос срывается от напряжения. — Не для тебя, и уж точноне на глазах у всех. Здесь мы чужие, а то, что происходит между нами, — просто секс.

Его взгляд мрачнеет.

— Просто секс?

— Именно. Не будь как те прилипчивые идиоты, у которых после бессмысленного траха просыпаются чувства и которые путают похоть с симпатией, Маркус. Если начнешь требовать от меня каких-то розовых соплей и эмоциональных глупостей, все кончено. Мы, блять, друг друга поняли?

— Кристально.

Мне не нравится его резкий тон. А еще не нравится, как легко я сейчас завелся, закатив чертову истерику, словно малолетний ребенок.

Но с другой стороны, ему стоит понять, когда давить на меня больше не стоит.

— Долго еще будешь держать меня? — невозмутимо спрашивает он. — Думал, в общественных местах это табу.

Я резким движением отпускаю его, и он отходит, а затем закрывает гараж, пока я как-то неловко стою в стороне, потому что Маркус молчит.

Обычно именно он всегда заводит разговор, поэтому такое нарочитое молчание давит мне на нервы.

Закончив, он ведет меня через дверь, которая открывается на кухню. Помещение маленькое, и вдвоем мы мгновенно заполняем все пространство, но я все равно осматриваю аккуратно расставленные сковородки, цветовую гамму в землистых тонах и баночки со специями с четкими надписями.

Здесь стоит круглый стол всего с двумя стульями, на которых лежат оливково-зеленые подушки.

Маркус снимает куртку и кладет ее на один из стульев, затем моет руки — даже не глядя на меня

— Я по-быстрому сварганю что-нибудь поесть. Можешь пока посмотреть телик, если хочешь. Возьми себе что-нибудь выпить из холодильника.

Мне нужно уходить.

После нашего разговора в гараже атмосфера вокруг раздражающе изменилась, и если ничего не изменится, лучше мне сваливать отсюда.

Но с другой стороны, я наконец-то у него дома, и другого такого шанса пошпионить и раскусить его у меня может больше не появиться.

Я останавливаюсь у двери.

— Твоя мама скоро вернется?

— Нет, она работает в ночную смену, — его стальной взгляд встречается с моим. — Никто тебя не увидит, если тебя это беспокоит.

Я поджимаю губы.

— Прекрати эту пассивную агрессию.

— Какую агрессию? — он склоняет голову набок. — Просто констатирую факты, которые ты сам и перечислил.

Я хочу что-то ответить, но решаю промолчать. Сейчас это только сделает хуже.

Ворча себе под нос, я направляюсь прямиком к двери и выхожу в гостиную.

И хотя Стантонвилль — та еще дыра, сам дом… совершенно на нее не похож.

Он небольшой, конечно, но каждый угол выглядит так, будто кто-то действительно настолько любит это место, что поддерживает в нем уют. Повсюду стоят комнатные растения и горит теплый свет вместо того мерцающего люминесцентного убожества, которым, кажется, освещается весь остальной город.

В центре расположен диван, который кажется слишком мягким для такого городка, а переброшенный через подлокотник плед явно принадлежит его матери. Маркус бывает разным, но уютным его точно не назовешь.

Стены увешаны фотографиями в рамках, и поскольку я здесь именно для того, чтобы сунуть свой нос куда не следует, я иду прямо к ним.

У нас дома нет семейных фотографий. Точнее, нет, есть, если считать моих покойных предков, сурово взирающих на меня сверху вниз. Или традицию делать бездушное семейное фото каждый год только ради того, чтобы повесить его в кабинете отца.

Сейчас я терпимо к ним отношусь только потому, что Майли их обожает, особенно если я сажаю ее к себе на плечи — что очень не нравится любовнице Сатаны, так что я делаю это просто чтобы ее побесить.

Как бы то ни было, здешние семейные фото куда теплее, — на них сплошь Маркус и его мать, Джун. Почти на всех фотографиях они вместе. На каких-то он один. В подростковом возрасте с клюшкой больше его самого в одной руке, а в другой — с кубком. В возрасте не старше десяти лет, с выбитым зубом и разбитой коленкой.

На этих снимках он… почти не улыбается. Однако когда рядом его мама, улыбается он куда искреннее.

Но от одной фотографии я замираю.

Маркус, Джун и Эндрю стоят в снегу под заснеженным деревом. Маркус совсем крошечный, закутанный в дутую красную куртку, с румяными щеками, на вид ему не больше шести или семи лет. Эндрю стоит позади него, положив руку ему на плечо, с непроницаемым выражением лица. Джун широко улыбается, держа Маркуса за руку в перчатке и глядя прямо в камеру.

Я беру фото в руки, даже не задумавшись. В его лице есть что-то… знакомое.

Где-то под ребрами возникает тянущее чувство, похожее на дежавю, которое никак не может сформироваться в полноценное воспоминание. Которое я должен был помнить.

Я ставлю рамку обратно, словно меня ударило током.

Странно.

Ступеньки скрипят под моими ногами, когда я поднимаюсь наверх. Они узкие, чистые, застеленные темно-оранжевой ковровой дорожкой. Дверь в его спальню оказалась в конце коридора. Открыв ее, я попадаю в комнату, которая настолько… в стиле Маркуса.

Здесь все лежит по своим местам. Не как у педанта — просто с умом. Инструменты на полке. Книги сложены ровными стопками. Несколько хоккейных трофеев пылятся на комоде, который слишком мал для них.

Их, к слову, немало. И я имею в виду реальнодо хрена. Штук пять наград «Самый ценный игрок». Награда «Самый прогрессирующий игрок». Таблички лучшего бомбардира — серьезно, лучший бомбардир? Ставлю на то, что это фальшивка. Турнирные медали. Награда тренера — без сомнений, эту он получил через взятку. Коллекция шайб. Награда за спортивное поведение. Да за какие такие, блять, заслуги он получил такую награду? Он же очевидно тот еще злопамятный ублюдок.

Порой он ведет себя настолько беспечно, что я почти ведусь на это, но потом он показывает свое истинное лицо как законченный садист.

Мудак.

Я сажусь на его кровать, и матрас прогибается под моим весом.

Здесь все пахнет им. Простыни, подушка. Чистым древесным мылом и чем-то металлическим и теплым, — от чего в моей груди не должно твориться что-то странное.

Комната дышит тем тихим, обжитым теплом, которого у меня никогда не было ни в одном из моих домов, — боже, откуда у меня эта смехотворная сентиментальность?

У меня реально никогда не было настоящего дома.

Когда мои родители были в браке, меня сильно изводили их ссоры, но я мог назвать это место своим домом. Потому что по крайней мере тогда меня окружали оба родителя, которые души во мне не чаяли каждый по-своему. Но вот дом мамы был как сущий ад на земле. А потом я вернулся домой к отцу.

После чего все уже никогда не было прежним. Никогда.

В последнее время я зависаю в квартире у Джуда, но мы оба знаем, что это временное и едва обжитое жилье. Мы проводим больше времени за его пределами, чем в нем.

И там нет ничего… подобного. Чем быэто ни было.

В каждом уголке дома Маркуса живет любовь и тепло, которых я никогда не испытывал. Несмотря на облупившиеся углы и царапины, здесь повсюду видны следы счастливо проведенного детства — вроде стены, где Джун отмечала рост Маркуса рядом с его возрастом и рисовала бесчисленные сердечки.

Моя мама никогда бы подобного не сделала. Нет, она меня любила, наверное, даже больше, чем отец. Но ее привязанность ко мне колебалась в зависимости от настроения.