— Я как-то не так выразился?

— Нельзя быть чьим-то хозяином, — фыркает она, краснея.

— Не в моем случае, — он вырывает запястье из моей хватки и хватает меня за затылок, крепко сжимая пальцы на коже. — Маркусмой.

Мои губы приоткрываются.

Престон реально только что сказал, что я его?

На людях?

Перед совершенно незнакомым человеком?

— А поскольку он принадлежит мне, тебе стоиточень, серьезно, всесторонне итщательно подумать, прежде чем снова пытаться с ним флиртовать. В этот раз я, возможно, закрою на это глаза, но второго шанса не будет. Я ясно выразился?

Лицо Дженны бледнеет.

Дело даже не в его словах, а в том, как он их произнес — бесчувственным, мертвым тоном. Его черты лица исказило глубоко маниакальное выражение, источающее жажду крови, способную отпугнуть кого угодно.

Кроме меня, разумеется, потому что я сдерживаю улыбку.

Дженна бормочет что-то о том, что пришлет оплату позже, а затем практически сбегает. Шины ее машины визжат, когда она срывается с места.

— Давай, беги, — бормочет он. — Чтобы я больше не видел здесь твоей рожи.

— Будешь следить за мной, чтобы быть уверенным, что она не вернется? — спрашиваю я.

Престон моргает, его жажда крови стремительно исчезает, но только не злость. Нет. Она плещется из него, как лава, когда он сильнее сжимает пальцы на моем затылке.

— Ты, — он прищуривается. — Как тыпосмел вернуть мне мотоцикл, а потом устраивать этот спектакль?

— Я вернул его, потому что между нами ничего нет, и я не стану принимать от тебя подачек. А насчет спектакля — понятия не имею, о чем ты. Я просто работал.

— Ни хрена тыне работал. Ты только что вился вокруг этой мисс Выбери-Меня.

— И что?

Его губы приоткрываются, прежде чем он снова их поджимает; его глаза краснеют, когда он перемещает руку с моего затылка на горло и толкает меня назад.

Я впечатываюсь в стену, а он хлопает ладонью над моей головой, запирая меня в ловушку. Сверлит тяжелым, обжигающим взглядом, его губа приподнимается в тихом оскале.

— Что ты, блять, только что сказал?

— Что? Проблемы со слухом, мой принц?

— Думаешь, можешь вертеть задницей и флиртовать, как дешевая шлюха, параллельно путаясь со мной, Маркус?

— Не вижу причин, почему не могу. Насколько я помню, мы друг другу ничего не обещали, да и не можем.

— С какого это хрена не можем?

— Потому что у тебя привычка игнорировать меня и пропадать, когда вздумается, а я не собираюсь хранить верность кому-то подобному.

Он вторгается в мое личное пространство, — настолько близко, что я чувствую его дыхание. И оно… опьяняет. Эта близость, то, как от него пахнет чертовым кедром и проклятием.

Я могу вдыхать его аромат часами.

Днями.

Месяцами.

Блять. Эта проблема продолжает разрастаться, как я даже представить себе не мог, полностью застигая меня врасплох.

Это опасно.

— Думаешь, я хочу, чтобы мы хранили друг другу верность? — его голос опускается до хриплого, угрожающего тона. — Знай свое гребаное место.

— Я-то свое место знаю, а ты? — я хватаю его за волосы и запрокидываю голову назад так, чтобы смотреть на него сверху вниз. — Ты не имеешь права заявляться ко мне на работу без предупреждения, устраивать тут свои собственнические игры, называть меня своим, а потом делать вид, будто ничего не произошло. Можешь считать, что превосходство на твоей стороне, потому что ты при деньгах и за тобой стоят тайная организация и твой папочка, но только не со мной. Не выйдет.

— Ты в этом уверен?

— Абсолютно. Я таких, как ты, на завтрак ем.

— Таких, как я? — в его глазах вспыхивает огонь, когда он сильнее сжимает пальцы на моем горле. — Смеешь сравнивать меня с другими?

— Точно так же, как тыпосмел сравнить наш поцелуй с другими, — я тяну его за волосы. — Не очень-то приятно оказываться на другой стороне, да?

— Ты, блять…

— Тш-ш, — я прикладываю палец к его губам, а затем, удерживая за волосы, впечатываю его в себя.

И блять.

Черт побери.

Ощущение его тела, целиком прижатого ко мне, пускает по моим венам волну удовольствия. Оно настолько всепоглощающее, что я на мгновение закрываю глаза, чтобы насладиться им.

Когда я снова их открываю, Престон смотрит на меня с приоткрытыми губами, его хватка на моем горле ослабевает, и я не могу сдержать ухмылку, приподнимающую уголок моего рта.

— Кажется, ты скучал по мне, малыш.

— В твоих мечтах.

— Мне не нужны мечты, когда… — я трусь своим членом о его растущий стояк. — Твой член так мне рад. М-м-м, ты так быстро твердеешь.

— Заткни…

Его слова обрываются, когда я рывком тяну его в сторону, а затем заталкиваю в маленькую кладовку, которая заодно служит раздевалкой.

Несколько швабр и чистящих средств падают на пол, когда мы заполняем собой пространство. Здесь тесновато, особенно для двух высоких, крупных хоккеистов.

Но эторовно то, что мне нужно.

Я впечатываю Престона грудью в дверь, и она едва не слетает с петель, когда я пристраиваюсь сзади и шепчу ему на ухо:

— Руки на дверь, задницу кверху.

Его губы дрожат, и я жду, что он начнет сопротивляться, ведь прошло уже немало времени, но он медленно скользит ладонями вверх и нагибается вперед, выпячивая задницу.

Из моего горла вырывается хриплый звук.

— Иногда ты бываешь таким послушным мальчиком.

Я помогаю ему снять пальто и швыряю его на скамейку где-то позади себя.

Престон возвращается в ту же позу, наблюдая за мной с выражением завороженного ожидания.

С тем самым, которое появляется у него на лице, когда он знает, что наши тела вот-вот столкнутся в чем-то пугающе чувственном.

Словно у него, как и у меня, была ломка.

Словно он, как и я, не мог даже смотреть на других, не говоря уже о том, чтобы трахать их.

Сколько бы я к нему ни притрагивался, острые ощущения никогда не притупляются. Скорее уж соблазн только удваивается, и я чувствую себя так, будто подлетаю слишком близко к солнцу. Могу обжечься, но это будет чертовски приятно.

— Что ты делаешь? — спрашивает он, его голос звучит более хрипло, а глаза шире распахиваются.

— А сам как думаешь? — я тянусь вперед и расстегиваю его джинсы, затем стягиваю их вместе с боксерами, пока они не падают ему на щиколотки.

Мой член пульсирует при виде его задницы — такой гладкой, упругой и, к огромному сожалению, не покрытой моими отметинами.

Перспектива добавить их пускает по моему позвоночнику разряд болезненного предвкушения.

Был ли я когда-нибудь настолько возбужден перед сексом? Нет, ни разу.

В Престоне Армстронге есть что-то такое, что вытаскивает наружу моего внутреннего монстра.

Я поглаживаю его задницу круговыми движениями, наклоняясь ближе и шепча так, что мое дыхание касается его уха:

— М-м-м. Я скучал по этому.

Он ерзает.

Шлепок.

Из него вырывается резкий стон.

— Бля-я-ять.

— Кажется, ты соскучился по этим ладоням, малыш.

Шлепок.

Он низко стонет и вот так просто расслабляется под моей хваткой, становясь податливым и позволяя мне творить все, что, блять, моей душе угодно.

Престон всегда поначалу сопротивляется, но затем мое тело находит общий язык с его, и он подчиняется.

Мой голос становится тише, настолько, что заставляет его вздрогнуть.

— Тебе приятно?

Шлепок.

Голова Престона падает вперед, ударяясь о дверь, когда он издает сдавленный рык, сжимая пальцы на поверхности двери.

— Я спросил, приятно ли тебе. Отвечай.

— Да…

— Насколько?

— Просто… приятно.

Я поглаживаю его задницу, любуясь, как на коже проступают отпечатки моих ладоней.

— Тебе так идут мои отметины, малыш, ты же знаешь?

Я шлепаю его четыре раза подряд, и он издает бессвязные звуки, пока его член встает по стойке смирно.

— Да, блять… пожалуйста…

— Твоя сперма стекает на пол, — я обхватываю рукой его член, грубо сжимая. — Какой, блять, бардак.