Один из них, номер тринадцать, выкатывается в центр.

Престон Армстронг.

Он театрально кланяется зрителям, прижав шлем к груди и изящно вытянув правую руку с приподнятыми пальцами, скрестив лодыжки, словно фигурист.

Он с ухмылкой поднимает взгляд, ямочки западают на его щеках, а затем прикладывает ладонь к уху. Толпа взрывается, буквально лопаясь от криков в его честь.

Мои пальцы крепче сжимают клюшку, когда это незнакомое чувство вырывается на поверхность, грозя перелиться через край.

Внутри меня зарождается острая потребность что-то сделать, но я понятия не имею, что именно и зачем.

Это чувство оставалось неизменным с тех самых пор, как я впервые сыграл против Армстронга в старшей школе, и присутствовало на каждой нашей игре.

Напряжение.

Дискомфорт.

Злость.

Думаю, меня бесит, что он не помнит ту нашу первую встречу в отцовском саду. Он обещал, что мы будем друзьями, но так и не сдержал свое слово.

Когда мы встретились в следующий раз — года три назад, во время матча в старшей школе, — мое сердце сжалось от какого-то волнения, из-за которого едва не остановилось.

«Я наконец-то снова его увижу», — подумал я тогда. «Он действительно здесь».

Но затем Армстронг встал напротив и прищурился, глядя на меня.

— Ты их лучший бомбардир? Готовься сдохнуть, сучка!

С тех самых пор я поставил перед собой цель преподать ему урок, задевать при любой возможности, блокировать, силовыми приемами впечатывать в борта.

Сделать его своей целью.

Как он посмел забытьменя?

Полностью стереть из своей памяти, когда моя буквально переполнена им?

Думаю, именно в этом причина тех напряженных эмоций, которые я испытываю каждый раз, оказываясь лицом к лицу с ним. Неважно, что мне уже девятнадцать и прошло больше двенадцати лет с момента нашей первой встречи. Во мне по-прежнему бурлят эти отвратительные ощущения.

Если уж на то пошло, со временем стало только хуже.

Закончив приветствовать публику, Армстронг катится в нашу сторону, а следом за ним по пятам плетутся Каллахан и Девенпорт.

— Здорово, крысеныши! — жизнерадостно кричит он. — Ну, типа, потому что Стантонвилль — та еще дыра, а вы, пацаны, вроде как оттуда вылезли? Смешно, правда? — он смеется над собственной шуткой, а в его глазах блестит провокационный огонек. — В общем, не бегите плакаться мамочкам после того, как я вас всех размажу. Хотя нет, постойте, обязательно бегите и не забудьте прислать фотки! — он подмигивает Ричардсону. — Рад снова тебя видеть, Дикки. Сегодня вечером заставлю тебя, как обычно, ползать.

Ричардсон рыпается вперед, готовый сорваться, но я плавно скольжу перед ним и позволяю губам растянуться в улыбке:

— А как же я? Меня ты видеть не рад?

Улыбка Армстронга меркнет, но лишь на мгновение, после чего он улыбается еще шире.

— Не-а, крысеныши никогда мне радости не приносили. Брысь отсюда, Осборн, подтяни свою игру в защите, прежде чем приближаться к Моему Высочеству.

— Моих навыков в защите хватит впечатать тебя во все возможные борта на этой арене. Как в последней игре выпускного класса, помнишь?

— Твои иллюзии достигли критической точки.

— А твое отрицание реальности патологично, — я подъезжаю ближе к нему. — Приготовься. У меня в планах отправить тебя в гребаное небытие.

— Мечтай.

— А я не мечтаю. Я действую, принц фей.

Он хмурится — как и каждый раз, когда я его так называю, — но прежде чем успевает что-либо сказать, Каллахан оттаскивает его назад.

Когда начинается игра, «Гадюки» с легкостью прорывают наши хаотичные построения. В следующий раз, когда они пасуют шайбу Армстронгу, я оказываюсь возле него через секунду и провожу настолько жесткий силовой прием, что впечатываю его в борта, которые аж содрогаются от удара.

— Раз, — шепчу я прямо ему в лицо, пока он пытается сделать вдох, а остальные наши товарищи по команде уносятся вперед с шайбой.

— Слезь с меня, блять, — огрызается он, отталкивая меня.

Я как-то дергано отъезжаю назад, потому что его дыхание опалило мои губы и проникло туда, куда не следовало.

Нет. Не может это происходить прямо сейчас.

В следующей атаке уже Армстронг наседает на меня. Пытается выполнить силовой прием, но вместо этого прием выполняю я, и он с глухим стуком приземляется на лед. Однако, мы теряем контроль над шайбой, а меня отправляют на скамейку штрафников.

Но по крайней мере я утаскиваю за собой и Каллахана, потому что он полез со мной драться.

— Два, — одними губами произношу я, глядя на Армстронга со скамейки штрафников, и вызывающе машу ему рукой, хотя мое тело все сильнее сжимается от напряжения.

Он склоняет голову и одаривает меня ухмылкой, незаметно показывая средний палец.

Стоит мне вернуться на лед, я снова впечатываю его в борт.

А потом еще раз.

И, блять, еще раз.

Это единственный способ избавиться от напряжения, расползающегося внутри. От ярости, ненависти и, блять… чего?

Да что вообще творится с моим телом?

В третьем периоде «Гадюки» вырываются вперед, и мы изо всех сил пытаемся их догнать.

Точнее, команда пытается.

Я же больше сосредоточен на Армстронге: слежу за каждым его движением, повторяя их, точно тень.

Когда шайба у него, я вырастаю прямо перед ним.

— Осторожнее, Осборн, — бормочет он. — Я начинаю думать, что ты мною одержим.

— Одержим тем, чтобы поставить тебя на место.

— Лучше старайся.

Он делает обманное движение влево, резкое, как удар лезвием, а затем уходит вправо. Я мгновенно разгадываю этот маневр и со всей силы врезаюсь плечом в его плечо. Жестко.

Он пошатывается и отлетает назад — но успевает зацепить меня рукой и утащить за собой на лед.

По арене прокатывается коллективное «А-а-ах», когда мы оба падаем.

Его шлем ударяется о поверхность с глухим стуком, сопровождаемый приглушенным «Блять!». Взгляд выражает желание убивать, а лицо искажено от боли — вероятно, потому что я придавил его всем своим телом.

Однако я сосредоточен совсем не на этом.

Несмотря на защитную экипировку, я чувствую, как плотно мое тело прижимается к его сверху, и по моему позвоночнику снова пробегает электрический разряд.

Только на этот раз он гораздо сильнее и даже застилает мне зрение.

Армстронг сглатывает, а я неотрывно смотрю, как дергается вверх-вниз его кадык; его глаза расширяются, фокусируясь на мне.

Понятия не имею, что он видит на моем лице — проявление ли того самого напряжения, или что-то убийственное, или вообще нечто иное, — но его губы медленно приоткрываются, и я не могу оторвать от них взгляд.

Без понятия, что я, блять, творю, когда тяну руку к его лицу — к шлему, если быть точнее. Мне нужно снять его, чтобы я мог… прикоснуться.

К его губам. К глазам. К коже. Неважно куда.

Знаю лишь то, что мне необходимоприкоснуться к нему.

Всего раз.

Одногораза будет достаточно.

— Осборн, хватит так на меня смотреть… — его сдавленный голос обрывается, когда меня стаскивает с него не кто иной, как Каллахан.

И мы начинаем драться. Я бью его куда сильнее, чем обычно в подобных стычках, потому что этот бесполезный кусок дерьма кое-что прервал.

Что именно — я не знаю, но там точно что-тобыло.

Нашим старшим товарищам по команде стоит немалых трудов растащить нас, и нас обоих отправляют на скамейку штрафников. Вскоре после этого игра заканчивается.

Но напряжение, которое я испытываю по отношению к Армстронгу, никуда не девается.

Даже наоборот — теперь оно стало куда более диким и глубоким, чем когда-либо.

Следующий матч.

Я доберусь до него в следующем матче.

Я так до него и не добрался. Если мы говорим о недавнем времени, конечно же.

Но после того самого матча три года назад произошло кое-что другое — я начал трахать мужчин.

И первый парень, которого я трахнул, был блондином с телосложением, похожим на комплекцию Престона. И я вполне мог представлять себе кое-чье лицо, когда вколачивался в него сзади.