— Не глупи. Ты здесь ни при чем, — она делает паузу. — Каково это — победить своего главного соперника?

— Офигенно.

— Вот это мой мальчик.

— А то.

— Я так горжусь тобой, Маркус. Я говорила тебе уже об этом?

— Наверное, раза два за сегодня.

— Этого мало, — она смеется, но ее смех постепенно угасает. — Так, скажи мне. Они были сегодня на игре?

Мне не нужно спрашивать, кто такие «они».

Они — это чужаки.

Люди, само существование которых угрожает той жизни, что мы с мамой построили.

— Нет, — говорю я, прислонившись к мотоциклу и глядя в темное небо.

Ночной воздух резкий и колючий, он обжигает холодом лицо и пробирается сквозь кожаную куртку, пробирая до самых костей.

— Ты мне врешь? — в строгом голосе мамы слышится подозрение, и, честно говоря, у нее есть на это все основания.

— Конечно нет. Думаю, в прошлый раз ты их достаточно напугала.

— Вот и отлично, — твердо говорит она, и я усмехаюсь себе под нос.

Скажем так: наши любопытные соседи получили места в первом ряду на шоу, где мама гоняла раскаленным утюгом Эндрю, донора спермы вашего покорного слуги, и его накачанных амбалов.

Какой бы зрелищной ни была эта сцена, во второй раз выйти сухой из воды у нее не получится.

Отец может стерпеть ее угрозы раз или два, но терпением монаха он не отличается.

— Если они будут приставать к тебе на учебе или на играх, ты же мне скажешь, да?

— Конечно, — черта с два.

Я люблю свою маму, но ее способы лезть на рожон с моим отцом не работают.

Скорее уж он в конце концов решит, что от нее больше проблем, чем пользы, и просто избавится от нее.

Сценарий, которого я ни за что не допущу.

— Не буду тебя отвлекать, — говорю я, услышав, как кто-то заговорил с ней на том конце провода.

— Не отрывайся там слишком сильно.

— Есть, капитан.

Она смеется, но перед тем как повесить трубку, напоминает мне нормально поесть и быть осторожным.

Все в той же манере, которая присуще ей уже много лет.

Быть матерью-одиночкой вообще нелегко, но в нашей части города — особенно тяжело. Я изо всех сил старался не лезть в неприятности, но пока рос, люди постоянно… проверяли меня на прочность.

Поэтому я бил их, заставлял истекать кровью и молить о несуществующей пощаде.

И маме приходилось приезжать, чтобы вправить мне мозги. Впрочем, после первых нескольких раз я научился предаваться своим разрушительным привычкам так, чтобы она об этом не узнала.

В переулках. В глухих подворотнях. В местах, где обитало только такое хулиганье, как я.

Хотя для меня дело никогда не было в проблемах с гневом, от которых страдало большинство тех отбросов. У меня их нет, и я полностью контролирую свои эмоции.

Но мне нравится звук хрустящих костей, ощущение плоти, бьющейся о плоть, и вид крови.

Это чувство, когда ты валишь кого-то на землю и смотришь, как он барахтается в надежде на мою несуществующую милость.

Я жажду власти и контроля, а не насилия ради самого насилия.

Мама думает, что драки, удары и желание причинять боль были просто этапом, который сам собой прошел, когда я занялся хоккеем.

Ладно. Допустим, так и есть.

Меньше всего я хочу волновать ее или взваливать дополнительный груз на ее плечи. Она отдавала мне все с самого дня моего рождения, и я отказываюсь быть неблагодарным куском дерьма.

Только не по отношению к ней.

Я начал подрабатывать, как только дорос до нужного возраста, лишь бы помочь оплатить мой любимый способ разрядки — хоккей.

Я хотел бросить спорт в средней школе, увидев, как покупка всей этой дорогущей экипировки бьет по маминому карману, но она наотрез отказывалась.

— Это первое, о чем ты меня действительно попросил, и я ни за что не позволю тебе бросить это из-за каких-то дурацких денег. Ты занимаешься тем, что любишь, а твоя мама позаботится обо всем остальном, хорошо?

Хорошо.

Взамен я стану звездой НХЛ и отдам ей все деньги, которые заработаю.

Так я думал тогда. И думаюдо сих пор.

Несмотря на те бельма на глазу, что преграждают мне путь на парковке клуба в центре города.

«Росомаха» — да, название в честь «Волков» — это наполовину мотоклуб, наполовину бар, и мы в основном собираемся здесь, чтобы отпраздновать победы и подцепить хоккейных фанаток для торжественного секса.

Но в последнее время вся эта суета кажется сплошным геморроем.

Секс.

Это просто так… скучно.

Да, трахать других, подминать их под себя и смотреть, как они извиваются, давало мне минутное удовольствие, но все это так скоротечно.

Дело в том, что, хотя я и мог кончать, все это оставалось на уровне физиологии и никогда по-настоящему не цепляло меня ментально.

А я перепробовал все доступные дырки. И пол не имеет значения.

Дырка есть дырка, неважно, к кому она прилагается.

Но это поверхностное удовольствие мне просто больше не интересно.

Так что я какое-то время назад вообще завязал с этим.

А вот наблюдать? Это уже куда интереснее. Есть что-то категорически интригующее в том, чтобы смотреть, как другие теряют себя в сексе, показывая свое истинное лицо, пусть даже лишь на это краткое мгновение.

То, на что, как мне кажется, я сам по своей природе просто не способен.

Возможно, именно этот изъян — моя неспособность чувствовать что-либо помимо человеческих тел — и является причиной того, почему секс теперь превратился в ужасную пытку.

Тем не менее я бы не прочь присоединиться к веселью внутри, чтобы расслабиться и сбросить напряжение, которое все еще сковывает мои плечи. Может, забыть об одном конкретном хоккейном принце, под кожу которому мне так не терпится залезть.

Поиграть немного с его нутром.

Слегка спровоцировать его.

Но я не могу этого сделать — ни зайти внутрь, ни забыть о принце. И снова спасибо людям, которых здесь быть не должно.

Пятеро, если быть точным. Строгие костюмы, начищенные туфли, мрачные лица, будто они позируют для похоронной речи. Ставлю на то, что для отцовской.

С их накрахмаленными воротничками и похоронной осанкой им здесь просто не место. Они слишком чистенькие, слишком выглаженные, слишком Осборны для места, которое воняет пролитым виски и выхлопными газами.

Парковка клуба выглядит так, будто пережила несколько войн и проиграла каждую из них. Потрескавшийся асфальт, окаменелая жвачка и пивные бутылки в лужах, от которых несет так, словно под ними кто-то сдох. Фонарь над дверью мерцает, будто на аппарате ИВЛ, заливая все депрессивным жужжащим желтым светом, от которого их костюмы кажутся дешевкой.

Среди них стоит смуглая женщина в безупречно строгом костюме, с тугим хвостом и на шпильках.

— В прошлый раз у меня не было возможности представиться. Меня зовут Лира, и я официальный юрист семьи Осборн.

— Разве юристу нужно столько телохранителей? — я отталкиваюсь от мотоцикла и медленно направляюсь к ней. Она остается неподвижной, но ее губы чуть поджимаются, когда я останавливаюсь в нескольких шагах от нее. — Или вы, возможно, боитесь скромного меня?

— Эти господа были посланы вашим отцом, чтобы обеспечить вашу безопасность, мистер Осборн.

Я смеюсь, и в этом смехе нет ни капли юмора. На самом деле он настолько издевательский, что по ним пробегает тень неловкости.

— Обхохочешься, — говорю я бесстрастным голосом. — Вам не кажется, что вся эта ситуация категорически уморительна, Лира?

— Я не совсем понимаю, о чем вы.

— Нет? Забавно, потому что человеку, который зачал меня, было глубоко плевать на мое существование всю мою жизнь. А теперь, когда он лишился наследников мужского пола, я стал кем-то вроде мессии? По-моему, это крайне забавно. А вам так не кажется?

Она откашливается:

— Пожалуйста, обдумайте все очень тщательно, мистер Осборн. Семья предоставляет вам щедрые условия. У вашей матери будет собственная вилла в Грейстоун-Ридже, а у вас — пентхаус, а также значительный пакет акций «Osborn Corporation» и ее дочерних компаний. Разумеется, ваши студенческие долги будут погашены, как и все долги вашей матери.