Мне нужно было просто проводить с ним как можно больше времени, когда у меня была такая возможность, ведь именно этого я всегда и хотел. Скорее всего, это началось еще до того, как мы затеяли эту нашу маленькую договоренность.

Может, еще с тех пор, как началось наше соперничество?

Еще в университете?

Не уверен, когда именно это произошло, но то чувство, когда меня тянуло к нему, когда он меня бесил и когда я видел в нем угрозу, было не просто соперничеством.

Долгое время я не мог объяснить свои ощущения рядом с ним или то притяжение, которое к нему испытывал, но теперь могу.

Кажется, я втрескался в Маркуса по уши.

Думаю, все началось во время нашего первого матча в университете. В самом конце он впечатал меня в лед, навалившись на меня всем своим тяжелым телом, и протянул ко мне руку.

У него был такой темный, тяжелый взгляд, и я помню, как запаниковал просто как не в себя.

«Он сожрет меня заживо», — подумал тогда я.

И не мог пошевелиться. Все, что мне оставалось — это смотреть на него, затаив дыхание, пока сердце было готово выскочить из груди.

Все звуки вокруг нас исчезли, когда его глаза метафорически содрали с меня кожу и принялись играть с моей жалкой, прогнившей изнанкой…

Но потом Джуд оттащил его от меня, прежде чем он успел меня коснуться, а мой мозг, будучи самим собой, решил, что мы просто полностью забудем об этом моменте.

Паника? Мы таким не занимаемся. Именно поэтому я заставил себя думать, будто все дело в том, что я его ненавижу.

Но на самом деле я уже давно на него запал. Просто отказывался признавать это или даже допускать такую мысль.

Но не сейчас.

— Идешь? — спрашивает Хейз с водительского сиденья, пока я пялюсь на свое отражение в зеркале, пытаясь заставить волосы нормально лежать.

— А что, если его там нет?

— В доме горит свет, и я уже все проверил: он вернулся домой после тренировки. Можешь идти.

— Заткнись, дай мне отрепетировать свою речь.

— Ты уже весь последний час ее репетируешь, и, к слову, ни один из вариантов не звучит естественно.

— Уф! Ладно, дай мне подумать над вариантами получше.

— Не думаю, что мыслительный процесс идет тебе на пользу.

— Как грубо, — я зачесываю волосы набок. — Как я выгляжу?

— Не как мертвец, а это самое главное.

— Ты закончил строить из себя меня, Хейз? — я фыркаю, затем сглатываю. — Была не была.

— Удачи.

Выбравшись из машины, я кладу руку на крышу и наклоняюсь, чтобы поговорить с ним через открытое окно.

— Если Маркус меня отошьет, твоя жизнь превратится в ад, и мы разобьем здесь лагерь, пока он меня не простит.

— О боже.

— Именно так, лучше начинай молиться.

Моя улыбка исчезает, стоит мне направиться к черной двери, чувствуя, как сердце бьется где-то в горле. Так. Все будет хорошо.

Надеюсь.

Глубоко вздохнув, я нажимаю на звонок.

Слышу, как он звонит внутри — звук долгий и громкий. Он всегда был таким громким?

Мой взгляд блуждает по сторонам в поисках не знаю чего. Хейз, предатель этакий, уже свалил, и я остался здесь совершенно один.

Может, Маркуса нет дома. Закусив уголок губы, я одергиваю куртку снизу, поправляю волосы, а затем замираю.

Я нервничаю. Блять. Я?Нервничаю?

Кто-нибудь, проверьте, не пересадил ли мне Джулиан чужую личность, пока вытаскивал из комы.

От этого психа вполне можно ожидать чего угодно…

Дверь открывается, и я застываю на месте, а все те слова, которые я еще недавно репетировал перед равнодушным Хейзом, словно вылетают в трубу.

Я знаю, что с тех пор, как неофициально умер, прошло три недели, но кажется, будто я только вчера видел, как он обнимал меня, пока из моего рта пузырилась кровь.

Сейчас, однако, он выглядит иначе.

Совсем иначе.

Серые спортивные штаны низко висят на бедрах, его голая грудь выглядит точно так же — с рельефными мышцами и свисающей цепочкой, — но плечи ссутулены, а лицо осунулось. Прежний блеск в его стальных глазах исчез, и теперь на их месте остались лишь два омута пустой серости.

Как когда мы только познакомились. Когда он казался бездушным и неживым.

Но больше всего меня пугает то, что при виде меня выражение его лица почти не меняется.

В его взгляде проскальзывает тень узнавания, но в основном он смотрит прямо сквозь меня.

Что я наделал?

— Эм, привет! — я неловко машу рукой в воздухе, напуская на себя жизнерадостный тон. — Сюрприз! На самом деле я не умер. Смешно, скажи же? Ладно, знаю, что ни хрена это не смешно, прости за тупую шутку. Я был в искусственной коме, спонсируемой демонами Джулиана. Долгая история, не буду тебя ею грузить. Но все, что тебе нужно знать — у тебя есть полное право винить во всем моего отца. Это он все спланировал, а я вообще был не в курсе происходящего вплоть до пары дней назад, когда очнулся. В общем, я пришел, чтобы все это рассказать. И раз уж я теперь знаю, что именно ты убил бабушку ради меня, то подумал, что тебе стоит знать, что я жив. Еще хотел извиниться за то, что вывалил на тебя всю эту травмирующую хреновню в том здоровенном письме. Это все мое альтер эго меня заставило, и Хейзу следовало просто сжечь его, а не отдавать тебе. Вот и все, наверное. Просто хотел поздороваться.

Я затаиваю дыхание, по сути, выпалив все это на одном слове. Отличная работа, Престон, умеешь ты, блять, вовремя растрепать языком.

За время моей тирады выражение лица Маркуса не меняется ни на йоту. Он молча слушает, глядя пустыми глазами и ни разу толком не встретившись со мной взглядом.

Понимаю. Будь я на его месте, тоже бы не захотел на себя смотреть.

— Мне правда очень жаль, — шепчу я, переминаясь с ноги на ногу, пока холодный воздух пробирает до самых костей. — Я пойму, если ты не сможешь меня простить, но буду продолжать просить прощения, пока ты этого не сделаешь.

Он делает шаг ко мне, а я отступаю назад, чувствуя, как тело дрожит от его близости.

Запах его лосьона после бритья пронзает нос, словно афродизиак, и я делаю глубокий вдох, вбирая его аромат в себя.

— Почему от тебя даже пахнет как от настоящего? — хрипло бормочет он, наклоняясь ближе. Теплый выдох на моей шее скользит вниз по позвоночнику, оставляя за собой дорожку мурашек.

— Я настоящий, Маркус, — я касаюсь его руки, и мои пальцы покалывает от прикосновения к его рельефному бицепсу.

Боже, сколько же времени прошло с тех пор, как я касался его в последний раз, и мое изголодавшееся тело оживает от одного лишь намека на его присутствие.

Он резко отшатывается назад, его глаза постепенно расширяются, пока он моргает.

— Ты… настоящий?

— Именно, — бормочу я, вжимая пальцы в его руку.

— Как…

— Я же только что сказал, это все из-за комы…

Он затаскивает меня в дом, и я шумно втягиваю воздух, когда он пинком захлопывает дверь и впечатывает меня в нее, крепко хватая за плечи.

Я морщусь от боли, вспыхнувшей в груди.

— Можешь ударить меня, если хочешь. Я это заслужил, только, желательно, не слишком сильно, а то у меня грудь все еще болит после пулевого ранения. Я не пытаюсь давить на жалость и строить из себя жертву, клянусь…

Маркус отпускает меня и делает шаг назад, проводя дрожащей рукой по волосам и лицу, прежде чем сжать челюсть, пристально наблюдая за мной.

Мое сердце начинает бешено колотиться, когда в его глаза возвращается тот самый цвет — яркий, стальной и такой родной, но теперь в них читается и боль.

Глубокая, резкая и неконтролируемая.

Это все из-за меня, да?

— Прости меня, — снова шепчу я.

Он переводит взгляд на меня, и в нем мелькает что-то мучительное, пока его рука сжимается в кулак.

— За что?

— За вранье. За письмо. За то, что ушел, когда ты просил меня остаться. Мне не стоило так поступать, и мне жаль.

— Ты должен извиняться совсем за другое, Престон, — он шагает ко мне, прижимая тяжелую, теплую ладонь к моему сердцу, совсем рядом с повязкой. — Ты должен извиняться вот за это, — за то, что заставил меня смотреть, как ты пытаешься себя убить.