— Оу, и все это время хранила его для меня?

— Ага! Спрятала под подушкой. Оно немного помялось. Прости, Пресси.

— О, все в порядке, — я откусываю кусочек. — Так сладко.

— Правда? — ее глаза расширяются, она смотрит на меня, громко сглатывая, и чуть ли не пуская слюни. — Тебе стало лучше?

— Намного. Но я так наелся, лучше съешь его ты, Мими.

— Честно-честно?

Я пододвигаю пирожное к ее рту, и она проглатывает его за секунду. Это ее любимое пирожное, и она явно сомневалась, съесть ли его самой, но моя младшая сестренка сохранила его для меня.

Аж жутко от того, насколько Майли отличается от своей змеи-матери. Можете не сомневаться, я заказал тест ДНК, чтобы убедиться, что она действительно дочь Лилит, но, к сожалению, он оказался положительным.

Скажем так, моя ангельская сводная сестра пошла в меня, а не в своих родителей. И внешне она тоже похожа на меня. Ее светлые вьющиеся волосы немного темнее, чем были у меня в ее возрасте, и глаза другие, но она такая же красивая, как и я.

Нет, не как я.

Никто и никогда не должен быть наказан таким проклятием. Она намного лучше.

Другая.

Она определенно будетдругой.

— Ты был сегодня потрясающим! — говорит она, доев пирожное.

— Да?

— Ага!

— Но я проиграл.

— Ничего страшного. Ты все равно был очень крутым. Я немного посмотрела игру с папочкой, перед тем как мамочка уложила меня спать, и ты потрясающе двигался! Бах! В следующий раз, когда поведешь меня на каток, я возьму свои блестящие коньки, и ты научишь меня этим движениям.

Это предвзятость, Майлз. Хотя прощаю. Разве можно ее винить?

Затем я цепляюсь за одну ее фразу и хмурюсь.

— Папа смотрел игру?

Это на него не похоже — по крайней мере, я такдумаю, — он появляется только на финалах ради имиджа.

Майли энергично кивает.

— Да. И мамочка тоже.

Аж тошнит.

— Майли!

Помяни черта.

Любовница Сатаны, она же Лилит Армстронг, бросается к нам в облаке шелка и пуха, ее волосы собраны в пучок, а глаза стреляют в меня воображаемыми лазерами.

Лилит — вторая жена папы, но она не была его первой девушкой после мамы. Нет, наверное, пятой, с кем он меня познакомил. Всех предыдущих мне удалось отвадить, но от этой заразы оказалось невозможно избавиться.

— Ты должна быть в постели, Майли! — кричит любовница Сатаны, пытаясь вырвать сестру из моих объятий, и я опускаю ее на ноги, тяжело дыша, чтобы сохранить спокойствие и не проломить этой женщине голову.

Это мать Майли. Она мать Майли. Майли будет убита горем.

Сохраняй спокойствие.

Поймай дзен, ублюдок.

Моя сестра смотрит на свои ноги.

— Я хотела увидеть Престона.

— Вот, увидела. Теперь пора спать.

— Пресси, — нижняя губа Майли обиженно выпячивается, когда она смотрит на меня.

— Увидимся завтра, — я глажу ее по макушке. — Я заберу тебя после школы, и мы поедем гулять, хорошо?

— Хорошо! — надутые губы Майли превращаются в широкую улыбку за долю секунды.

Лилит хватает ее за руку и начинает тащить к лестнице, но затем останавливается и смотрит на меня, ее губы изгибаются в злобной улыбке.

— На эту игру было стыдно смотреть, дорогой сынок.

Я незаметно показываю ей средний палец, чтобы Майли не видела, и она поджимает губы, уводя мою сестру.

Однажды я увижу, как эту каргу сожгут на костре.

Или, возможно, просто вышвырнут на улицу, чтобы Майли не страдала.

Да, у меня действительно есть проблемы. Да, мама научила меня ненавидеть всех, кого приводил отец, потому что он пытался заменить нас ими, но Лилит — обыкновенная сучка.

Мне было, наверное, девять, когда она впервые познакомилась с папой, и в отличие от остальных, она не казалась лгуньей. Она сказала, что была бы счастлива, если бы я смог ее принять, потому что она всегда мечтала о сыне.

И яповерил этой сучке.

Знаю, очень по-дилетантски с моей стороны. Уже мысленно прикончил того мелкого себя за его наглость.

Едем дальше.

В то время любовница Сатаны готовила мою любимую еду и вела себя мило, даже если папы не было рядом. Она была такой заботливой и внимательной, что я думал, как же мне повезет, если после маминой смерти у меня будет она.

На уроке я даже нарисовал ее на картинке вместе с папой и мамой. Хотел показать ей рисунок, но именно тогда подслушал ее разговор по телефону с лучшей подругой, примерно через три месяца после нашего знакомства.

— Да с этим мальчишкой все проще простого. Сначала он пытался вести себя как говнюк, но я знала, как с ним сладить. Этому мелкому засранцу не хватает материнской любви, так что я просто сыграла эту роль, и он быстро ко мне привязался. Мужчины. Немного с ними поиграть, и они становятся как шелковые. Возраст не имеет значения.

Она сделала глоток кофе, глядя в сад.

— Говорю тебе, Габби. Я выйду замуж за Лоренса и сорву джекпот. И никакой его чертов сынок с проблемами из-за мамочки меня не остановит. Я правда ненавижу, когда он меня обнимает. Фу. Он так за меня цепляется, что аж жутко становится, еле держусь, чтобы сохранить образ.

Пауза, она что-то послушала, затем кивнула.

— И не говори. Этот малый реально с приветом. Иногда пялится на меня, как маленький психопат. С его головой реально что-то не так. В любом случае, я отправлю его в школу-интернат и избавлюсь от этой обузы, чтобы Лоренс достался только мне.

Я просто стоял возле двери, пока ее маска падала на пол и разлеталась вдребезги, и увидел Лилит такой, какой она была на самом деле, — любовницей Сатаны.

Я сжег тот рисунок и решил с тех пор превратить ее жизнь в ад, чего и добиваюсь с блестящим успехом.

В любом случае, я разворачиваюсь, чтобы уйти. Ленин ушел, так что у меня нет причин выслушивать отцовские нотации…

— Ой, да блять. Ты вообще спишь, мужик? — бормочу я, когда обнаруживаю Ленина прямо за своей спиной. Клянусь, этот чувак иногда передвигается как призрак.

Вместо ответа он указывает на коридор, ведущий к кабинету отца.

— Ладно, ладно, иду я.

Я направляюсь к кабинету, стучу в дверь, а затем жду ворчливого: «Войдите».

Мои мышцы напряжены, когда я захожу внутрь, — так бывает всегда, когда мне приходится оставаться один на один с дорогим папочкой.

Кабинет моего отца выглядит так, будто деньги и кризис среднего возраста решили завести ребенка.

Кожаные кресла, которые скрипят, стоит на них сесть, книги, которые никто не открывал со времен холодной войны, и этот стол из красного дерева — огромный, блестящий и притворяющийся, будто у него есть индивидуальность. Он стоит прямо перед окном, которое, вероятно, стоило дороже всего моего существования. Отличный вид на Грейстоун-Ридж с вершины холма, потому что, конечно же, отец любит смотреть на людей свысока, пока работает.

Сейчас он стоит за ним, осанка прямая, а галстук душит его в оттенке мудака — извините, зеленовато-синем. Тот же оттенок его глаз, который благо, меня обошел стороной — холодный, вероятно, потому что он запатентовал эмоциональное обморожение.

Его волосы стали больше пепельными, чем блондинистыми, уложенные таким же эмоционально неразвитым парикмахером. Он смотрит на меня, как на треснувшую ценную вазу — настолько дорогую, что проще купить новую, чем пытаться починить старую.

Он обходит стол и опирается на него, скрестив лодыжки и сложив руки на груди. Я делаю то же самое, прислонившись к стене. Ну, знаете, зеркально повторяя его позу, как в каком-то странном брачном ритуале превосходства Армстронгов.

— Престон.

Мое имя повисает в воздухе, идеально дополненное запахом сигарного дыма и травмы поколений.

Я смеюсь, потому что что еще делать, когда отец смотрит на тебя так, словно решает, посадить тебя под домашний арест или отречься?

— Привет, пап. Отличный разговор. Рад был послушать краткий обзор игры.

Он не улыбается. Никогда этого не делал. За нас обоих скорее я отрабатываю все улыбки. И принимаю эту работу с честью, спасибо большое.