— Тебе надо переодеться, в лесу в бальном платье не особо удобно. Снимай скорее и примерь-ка вот эти штаны.

Без помощи Тунриды платье снять было нереально, это Лисаветта поняла почти сразу. К счастью, ее спутница, догадавшись о затруднениях девушки, помогла расстегнуть все крючки, хоть и страшно ругаясь при этом. Наконец ненавистное платье было снято. Лисаветта с некоторым сомнением разглядывала предложенные полукровкой вещи. Штаны были слишком широки для узких бедер графини, да и кофта будет болтаться, как на вешалке. Делать нечего, в конце концов, девушка привыкла носить то, что ей не идет. Как ни странно, все оказалось не так уж плохо: штаны пришлось подвязать веревкой, но они смотрелись будто вполне приличные шаровары. С кофтой дела обстояли хуже.

Сняв дорогие рубины, Лисаветта спрятала их во внутренний карман кофты, а свой серебряный медальон (с которым она никогда не расставалась) надела на шею. Медальон был последним подарком от отца. Он говорил, что это было любимое украшение матери. Удивительно, что прежней графине нравилась столь скромная вещица: без драгоценных камней или тонкой гравировки, просто серебряный кулон с большой буквой “А” на крышке. Лисаветта так и не смогла открыть медальон, она даже не знала, есть ли внутри чей-нибудь портрет. Мачеха говорила, что медальон бракованный и его стоит отдать на переплавку, чего девушка, разумеется, не сделала. Украшение напоминало сразу об обоих родителях.

— Нам пора.

Рид, переодевшись, проверяла, все ли она взяла. Не мешало бы достать где-нибудь провизии в дорогу, но на это не оставалось времени. Главное — запастись питьевой водой, а там — арбалет и удочка всегда с собой.

Уже выходя из комнаты, Лисаветта вдруг замерла.

— Сейчас, я быстро, — девушка сгребла лежащее на полу платье и засунула его в камин.

— Яркая, как пламя! — гордо продекламировала Лисаветта, но торжественность момента испортил едкий черный дым от быстро тлеющего платья. Тунрида где-то с минуту наблюдала за кашляющей девушкой. Наконец полукровка, сжалившись над юной «бунтаркой», оттеснила ее от камина и принялась сгребать остатки платья кочергой так, чтобы обрывки ткани не подожгли дом Мередит.

— Извини, — покаянно вздохнула графиня, протирая слезящиеся глаза. — Не знала, что оно будет так чадить.

— Чего уж там, — махнула рукой Тунрида. — Но у нас действительно мало времени, так что пойдем уже отсюда. Ты готова?

— Готова! — твёрдо ответила Лисаветта, стараясь не кашлять и не оглядываться на камин, где догорали остатки её прошлой жизни.

Это была огромная комната, состоящая из света и пустоты. Зеркальные грани стен искрились и переливались. Лед? Хрусталь? Сложно было понять, из чего состоит зала. Что-то твердое, прозрачное, отполированное до зеркального блеска — настолько совершенного, что казалось, будто стены вовсе не имеют границ, а растворяются в бесконечности.

В комнате было мало вещей. Первым, что бросалось в глаза, были три огромных зеркала. Их массивные рамы, выполненные из белого материала, отливавшего перламутром, украшала искусная резьба — витиеватые узоры, напоминающие застывшие волны или древние руны. Сейчас в зеркалах отражалось лишь кресло с высокой спинкой. В кресле сидел мужчина. Его длинные белоснежные волосы плавной волной спускались ниже пояса, ловя отблески света и мерцая, будто сотканные из лунного шелка. Но не это притягивало взгляд.

Самым странным — и самым жутким — в его облике были глаза. Глаза Мага. Их можно было бы назвать белыми, если бы не особое сияние, идущее изнутри, — призрачное, пульсирующее, словно далёкие звёзды за пеленой тумана. Они не просто смотрели — они проникали, будто видели не только тело, но и душу, скрытые страхи и давние тайны.

Белый.

Цвет Божини.

Белые волосы, белые глаза и бледный, холодный цвет кожи — знак древней силы, дарованной или отнятой взамен чего‑то столь же ценного. В этом белом читалась вечность, отрешённость от мира смертных, тяжесть веков, лежащих на плечах.

Был ли мужчина красив?

Сложно сказать. С одной стороны, его черты отличались изяществом, все пропорции были совершенны — так, как описывали в древних свитках облик Магов, сотворенных из звездной материи. Высокие скулы, тонкий прямой нос, неестественно гладкая кожа.

С другой — он не походил на человека. Лицо, руки, ноги — всё как в человеческом теле, но это был не человек. В каждой черте сквозила древняя сила, не принадлежащая этому миру. Даже воздух вокруг него казался гуще, насыщеннее — будто пропитанный магией до предела.

Любой смертный, столкнувшийся с Магом в его естественном облике, осознавал эту разницу моментально. По телу пробегала волна мурашек, дыхание сбивалось, а душу наполнял трепет перед тем, что превосходит человеческое понимание.

Маги не спят.

Во всяком случае, их сон не похож на отдых смертных. Вместо сна Маги часто погружаются в свои книги памяти. Книгой она была лишь по названию. В сущности, это был шар из молочного, вязкого тумана с маленькой искоркой света внутри. Когда Маг погружал длинные пальцы в этот шар, он окунался в свои самые яркие воспоминания и переживал их заново, почти столь же отчетливо, как в первый раз. Это были воспоминания о матери, о первой настоящей любви, о рождении сына... и его смерти в огне Войны Магов. Страшная катастрофа забрала их обоих: он потерял жену и сына в один день. Ридвегейл долгие столетия думал, что не сможет оправиться от этой потери. Тем не менее это произошло.

Маг погружался в прошлое уже не столь часто, как раньше. Когда‑то это было утешением, теперь же — напоминанием о том, чего больше нет. Многие из выживших предпочитали сидеть в своих комнатах, погружаясь в «сны». Те, кого сломала гибель родных, искали убежища в иллюзиях. Чаще всего они выбирали самые счастливые воспоминания и проживали эти мгновения снова и снова. Эти Маги не покидали Обитель. Вместо жизни они выбрали сны о прошлом.

Ридвегейл выбирал память о павших, чтобы их лица не стерлись из его сознания. В этот раз он вспоминал один чудесный вечер. Никто не догадывался, что меньше чем через двадцать лет начнется самая страшная Война за всю историю мира. Он, Мириам и их сын Мнемох гуляли в призрачных садах Обители. В те времена их дети могли посещать жилище Магов. Мириам пыталась вырастить обычные овощи в призрачном саду, что, конечно же, не удалось бы сделать никому. Картофель, редис и прочие культуры принимали фантастические формы и становились либо ядовитыми, либо совершенно иными по вкусу. Тот же редис имел сочную мякоть арбуза со вкусом малины. Мириам не сдавалась, все высаживала и высаживала новые ростки. В тот вечер Ридвегейл не мог удержаться от смеха при очередном провале жены, на что Мириам ответила, что и сам Маг не сможет вырастить что-то нормальное. Тогда он вместе с сыном попытался оспорить ее слова, но они потерпели сокрушительное фиаско. Если овощи Мириам просто принимали странную форму и еще более странный вкус, то их творения с Мнемохом превратились в непонятных летающих существ, которые, вылупившись, почти сразу же взорвались снопом разноцветных искр. Мириам так громко смеялась, что в сад заглянула одна из сестер Ридвегейла. Они были так счастливы в тот день…

Неожиданно Маг отпустил книгу памяти из рук. Видения погасли, и смех Мириам растворился в зеркальной тишине залы.

Что-то не так.

Он почувствовал некий диссонанс, лучи которого исходили из самой земли, просачиваясь сквозь каменные плиты пола, вибрируя в стенах, отзываясь эхом в глубинах его души. Его дети. Кому из них грозит беда? Маг приблизился к зеркалам. Все трое были абсолютно одинаковы.

Селия.

Велиар.

Тунрида.

Ридвегейл мысленно призвал видение детей. Зеркала потемнели, по их поверхности пошла мелкая рябь. В следующий миг в двух зеркалах отразились мужчина и женщина: Велиар и Селия. С ними все было в порядке. Зеркало Тунриды так и осталось темным. Маг горько усмехнулся. Ничего удивительного, кто еще мог найти очередное «приключение», как не его младшая дочь?