— Творите чудеса, Акакий Звездомирович.

Прощелыгин взял кулон, повертел его между пальцами и кивнул, очевидно, удовлетворившись.

— Творите чудеса сами, Александр Николаевич. Я лишь буду вас направлять. Возьмите этот серебряный нож, он совершенно чистый, не беспокойтесь.

— Вот чует сердце, не обойдётся без членовредительства.

— Достаточно будет проколоть подушечку пальца. И призовите вашего фамильяра!

— Диль?

— Я здесь, хозяин.

— Вам следует взять кулон в руку.

— Возьми, Диль.

— Теперь капля крови. Да, сюда, прямо на золото. Размажьте. Теперь накройте рукой, сожмите крепче и повторяйте: «Дом твой теперь здесь. Призову домой — здесь окажешься. Сама не выйдешь».

Я повторил немудрёный заговор, и Диль исчезла. Сжать кулак я не успел. Амулет упал на пол с глухим стуком. Когда же я его поднял, мне показалось, что кулон прибавил в весе.

— Вот и всё, — резюмировал Акакий. — Перед началом сориентируйте фамильяра, что ей придётся слушаться Воробьёву в ограниченных пределах.

— Принято. А пока Диль там, в этом амулете, я могу её принести домой?

— Разумеется. Даже призвать, если она снаружи.

— А если я её дома выпущу?

— Она «выпустится» на улицу. Защита не позволит ей присутствовать в доме никаким иным способом, кроме как в амулете. После поэкспериментируете. Вот это — амулет для поиска золота, его отдадите Воробьёвой.

В руку мне лёг… компас. Самый обыкновенный.

— Вот так просто?..

— Самый распространённый вариант. Можно сделать на основе часов, да хоть бы и щепочки. Но обычно берут компас. Видите, куда указывает стрелка?

Я держал кулон в правой руке, а компас в левой. Стрелка указывала на правую.

Я отвёл кулон в сторону, и стрелка, дрогнув, потянулась за ней.

— А его не собьёт то, что кулон будет рядом?

— Не собьёт. Вы говорили о целом чемодане золота. Артефакт укажет на самое большое скопление. Радиус действия до ста метров, так что результат гарантирован. Ну, разумеется, при условии, что чемодан находится дома.

— А с трёхмерным пространством-то у него как? Если два этажа…

— Ну, придётся его повертеть. С этим, я надеюсь, первокурсница справится.

Я не был уверен. Задача, конечно, простая, но необходимо учитывать, что Воробьёва будет на нервах. Не каждому дано быть Штирлицем, который на глазах у Мюллера хладнокровно говорит по телефону с радисткой Кэт. Под этаким психологическим давлением дай бог если реплики за ужином будет подавать в тему.

Однако вариантов не оставалось. Я не мог даже всё отменить. Вернее, мог — всё, кроме визита Воробьёвых к Зиновьеву. А раз уж визит всё равно состоится, почему бы и не воспользоваться этим обстоятельством, чтобы собрать немножко информации.

Я уже сто раз мысленно дал себе подзатыльник. Надо было когда Килька пришёл, сразу вызвать Диль и сказать ей, чтобы чемодан взяла она! Однако тогда я мыслил совершенно иначе. Я полагал, что меня этим золотом хотят дискредитировать. И при таком раскладе абсолютно всё равно, взял я золото своей рукой или заставил фамильярку. Лишь постфактум мне пришла в голову мысль, что золото или же сам чемодан могут быть заговорены на более серьёзный вред, чем «Соровский за деньги согласился предать Белодолск!» в «Последних известиях».

Узнав это, я получу моральное право на ответный удар. Если же по результатам операции выяснится, что чемодан и золото самые обыкновенные, я окажусь в сложнейшей ситуации. Мне придётся допустить, а в перспективе и признать, что мой соперник повержен и размазан, и молит о последнем одолжении: дать ему перед окончательным переходом на радугу «поцарствовать» хотя бы в Белодолске.

Впрочем, в такой исход я не верил абсолютно.

— Раньше я не видел у тебя такой цепочки, — сказал отец в первую минуту встречи.

Елена Воробьёва прибыла в дом своих родителей в назначенный час, чтобы втроём, в экипаже, как полагается, отправиться в гости. Дальше прихожей её не пропустили, ибо родители уже обувались. Но даже занятый шнуровкой туфель отец цепким взглядом отметил цепочку.

— Да, это недавно появилось, — отозвалась Воробьёва с деланой небрежностью.

— Чей-то подарок?

— Однокурсника…

— Как же фамилия этого однокурсника?

— Фамилия… Четвергов.

— Четвергов⁈ На твоём месте я бы вернул подарок.

— Но папа! Почему⁈

— Потому что Четверговы — весьма небогатый род. Они не могут себе позволить дарить такие вещи направо и налево. Господин Четвергов либо строит на твой счёт планы, которые я нахожу неуместными, либо попросту украл эту вещь.

— Папа! — возмутилась Елена.

Но её мама возмутилась ещё громче. Мама была крепкой женщиной, что называется, «в теле», и обладала сильным, красивым низким голосом. Высокие частоты давались ей плохо, поэтому «перевизжать» супруга она не могла, но зато в нижнем регистре он, со своим вялым тенорком, был совсем ей не соперник.

— Денис, ты с ума сошёл⁈ — грянула мама. — Разве можно так говорить о человеке⁈ А если это выйдет за порог нашего дома и дойдёт до него?

— Не выйдет, поскольку я говорю это при своих.

— У слуг везде есть уши! Ты же мужчина, в конце-то концов, тебе необходимо понимать, что за каждое слово тебе может потребоваться нести ответ! Это мы, женщины, можем позволить себе болтать что вздумается, так как все последствия рухнут на вас.

— Я беспокоюсь за нашу дочь!

— Откуда бы ни взялась эта цепочка, Елена её не украла!

— Всё равно, если её имя будет замарано в связи с этой грязной историей…

— Денис, ты ведёшь себя как ребёнок! Зачем сочинять всякую чушь, когда достаточно одного лишь того, что сей союз — мезальянс!

Елена украдкой вздохнула. Родители постоянно ссорились, к этому она привыкла. Как и к тому, что если закрыть глаза, можно было вообразить, что папа — женщина, а мама — мужчина. Так уж контрастно различались их голоса.

Сейчас, однако, кое-что царапнуло изнутри тонкий внутренний мир Воробьёвой. Ей сделалось обидно за Четвергова, которого обсуждают как бродячего пса, забравшегося во двор. Поначалу её показалось, что мама на её стороне, однако нет, мама лишь как всегда выговаривает папе за додумывание и невоздержность в высказываниях.

В карете разговор продолжался. Родители судили и рядили, насколько уместно будет вернуть цепочку и как это сделать, чтобы формально не нанести Четвергову оскорбления. В какой-то момент им потребовалась консультация.

— Расскажи, как конкретно, при каких обстоятельствах он подарил тебе это украшение! — потребовал отец.

Елена не позволила себе задуматься. Всё должно было выглядеть так, будто она говорит правду, только правду и ничего, кроме правды.

— Мы с ним познакомились в самом начале года и очень хорошо общались.

Воробьёва никогда не разговаривала с Четверговым и даже не представляла, как его зовут.

— Делали вместе доклад по амулетостроению…

На которое Четвергов не ходил по той простой причине, что амулетостроение было факультативным предметом, за отдельную плату, а денег у него не водилось. Да к тому же он и с основной программой справлялся едва-едва, впрочем, обещая в следующем году встать вровень с однокурсниками.

— У него были какие-то неприятности, из-за которых он не сумел толком уделить время работе…

Угу, были. Это, наверное, о том, как у Четвергова изъяли револьвер.

— Доклад мы защитили, и он… на следующий день подарил цепочку с кулоном. Сказал, что очень мне благодарен и просит принять этот незначительный знак внимания.

— Незначительный! — всплеснул руками отец. — Нет, вы слышали? Незначительный! Да известно ли вам, где и в каких условиях прозябают эти Четверговы? Уже в следующем поколении их род выродится, я уверен!

— Что ты такое говоришь, папа⁈ — возмутилась Елена. — У Четвергова — пять Мережковских!

Это она, кстати, знала точно. В конце и начале учебного года списки вывешивались для мотивации и демотивации студентов. В этих списках иногда можно было увидеть вещи неожиданные. Так, господин Четвергов, поступивший с вяленькой «тройкой», за год умудрился спрогрессировать до пяти. Это изумило всех, главным образом — самого Четвергова. Но потом все быстренько вспомнили про Источник, к которому Четвергов после переезда сделался ближе, и выкинули курьёз из головы. Подумаешь, стихийник с пятью Мережковскими. Да хоть с десятью. Кому он нужен, коли стихийник.