Старушка расправила плечи, встала и, по-молодецки выпрямившись, хрустнула позвонками.

— Да ну? — прошипела она и облизнула губы.

— Мне кажется, Афанасий Павлович расстроился, — заметил я на обратном пути.

Бледный потеющий Серебряков махнул дрожащей рукой.

— Н-ничего. П-переживёт.

— Этакими темпами у нас уже к утру будут неприятности.

— П-переживём.

— Дай-то бог. Дёргать Елизавету Касторовну я бы хотел только тогда, когда мы сумеем продемонстрировать ей какой-никакой результат. Иначе невнятица получится, она осудит…

— П-переживёт.

— Вадим Игоревич, вы как вообще?

— П-переживу…

Причина странного поведения Вадима Игоревича сидела рядом со мной. С мешком на голове. Таким, какой надевают осуждённым на смерть. Мешок обнаружился рядом с камерой, тульпа любезно пояснила, что её в таком виде водили на допросы и обследования. Ни то, ни другое ничего не дало, кроме и так известного: для изготовления такой вот тульпы нужны спецсимволы, магическая энергия и много лет. И то не факт, что получится вот именно это. Может получиться нечто совершенно другое.

Мотивы тульпы также были вполне понятны, она ничего и не скрывала: ей нужен мир, желательно — весь. Чтоб лежал у её ног и задыхался от вожделения. Но правду ведь говорят, что в глазах влюблённого объект любви — это целый мир.

На этот раз нас посадили не в обычную камеру, да и арестовывать пришли не обычные люди. Через ведомство господина Жидкого дело не проходило. Его спустили сверху и сразу в магическую управу.

Мы с Серебряковым не сопротивлялись. Могли бы, конечно, однако не сочли нужным. Взрослые всё-таки люди, знали, на что шли. Значит, нужно с гордо поднятыми головами встретить последствия. Так, чтобы наши дети нами гордились.

— У вас хотя бы будут дети, способные вами гордиться, — ворчал Серебряков, слоняясь по камере. — А у меня и того нет. Какая, в сущности, дрянь! Род Серебряковых пресечётся столь нелепым образом…

— Не будьте столь пессимистичны, друг мой. Посмотрите на всё с другой стороны.

— Какой же это?

— Мы вместе сидим в тюрьме. Удивительное приключение! Я-то уже опытный сиделец, мне эти стены как родные, а вам, полагаю, с непривычки некомфортно. И всё же, сконцентрируйтесь на позитиве.

Я, например, видел позитив. В отличие от обычной, простонародной камеры, эта больше напоминала… комнату в общежитии. Пол деревянный, большое окно, в которое можно глядеть, пусть и через решётку, и видеть отдалённый город. Комфортная температура. А самое главное, удобства были вынесены наружу. С одной стороны, это напрягало, так как удобства были общественными, а с другой, всё же радовало, что справлять нужды не приходится на глазах друг у друга.

Больше того! Вертухай, постоянно дежурящий за дверью, являлся по первому стуку и спрашивал: «Чего изволите-с?» В общем, тюрьма была такая, что Пушкин в своём лицее онемел бы от зависти.

Для аристократа, впрочем, все эти тонкости не имели ни малейшего значения. Введи аристократа в огромный дворец, забитый аттракционами и разнообразными яствами, и скажи, что это тюрьма — аристократ всенепременнейше зачахнет, ибо у него отняли свободу и скомпрометировали перед светом.

Я же, во всех смыслах, был человеком из другого мира, посему с большим удовольствием лежал на панцирной кровати, совершая лёгкие и не слишком целомудренные движения, чтобы заставить сетку «играть» на манер батута.

Серебряков остановился и задумчиво наблюдал за моими упражнениями.

— Послушайте, Соровский, какого дьявола вы делаете?

— Серебряков, хватит тухнуть! Разбудите внутреннего ребёнка.

— Какого ещё ребёнка⁈

— Как вы собираетесь заводить детей, если в вас нет внутреннего ребёнка, я недоумеваю… Чтобы ребёнок пришёл во внешний мир, его нужно выносить в себе, это же всякий, простите за тавтологию, ребёнок знает. Давайте, смелей!

Я встал на кровати и начал прыгать. Сетка пружинила достойно, я подлетал чуть не до самого потолка — если вытянуть руку вверх.

— Соровский, вы… Ах, чёрт, ну неужели это взаправду столь весело?

Когда через пять минут открылась дверь, изумлённому взгляду надзирателя предстало обескураживающее зрелище. Два самых аристократических аристократа в мире, арестованных за измену Родине, радостно хохоча прыгают на кроватях и швыряются друг в друга подушками, пух из которых летает по всей камере.

— Господа, — пролепетал надзиратель. — Господа, да что же это? Да как же вы, господа?..

Он расстроился. Ему даже поплохело — схватился за сердце. Немолодой был человек. Мы немедленно соскочили с кроватей, взяли его под руки и помогли сесть на стульчик. Серебряков налил воды из графина, сунул надзирателю под нос. Тот стал пить мелкими глоточками.

— Вы нас простите, — сказал я, осторожно касаясь плеча надзирателя. — Мы это так… От нервов. Больше не побеспокоим.

— Вы меня, господа, вовсе не беспокоите, — пролепетал надзиратель, впрочем, тут же побледнел и начал скатываться со стула на пол.

— Пр-р-роклятье! — рыкнул Серебряков. — Позаботьтесь о нём, Соровский! Я за целителем.

Серебряков умчался. Я положил надзирателя на пол, открыл окно (решётка стояла снаружи и подобным открытиям не мешала), чтобы впустить свежий воздух.

— Послушайте, уважаемый, ну что это вы такое затеяли? Кто же так умирает, скажите вы мне на милость? Умирать нужно дома, с комфортом, с близкими людьми рядом. Да и не в вашем возрасте, если уж совсем точно! Бросайте это неблагодарное дело.

Надзиратель, хватая ртом воздух, таращил глаза в потолок и слушал невнимательно.

— Был бы тут Леонид… Эх, нет Леонида. Ну, раз мы с ним сердце оперировали, очень сложный случай, так что позвольте, я всё же взгляну.

С этими словами я сел рядом с надзирателем, положил руки ему на грудь. Веки опустились, отсекая визуальные раздражители, и я сосредоточился на том, чтобы почувствовать сердце.

Ну да, вот оно, бьётся, будто в агонии. Выглядит всё вроде как правильным образом, никаких мутаций, как у господина Жидкого. Но засбоило. Что причиной? Что мы знаем о всякого рода инфарктах? Мало, очень мало…

— Диль!

— Да, хозяин?

— Что является причиной инфаркта?

— Нарушение поступления крови к сердцу. Чаще всего из-за холестериновых бляшек, закупоривающих сосуды.

Ясно. Значит, копаем глубже. Артерии, текущая по ним кровь… Стоп, а тут у нас что? Тут у нас крови нет. Я не специалист, но, похоже, это всё непорядок. Нет крови, нет крови, нет кро… А, вот она где остановилась. Н-да, действительно, какая-то фигня мешает. Что ж, возьму на себя смелость и ответственность, мне не привыкать…

Я растворил холестериновый тромб, и кровь хлынула в умирающий участок сердца. Наградой мне послужил громкий и хриплый, переполненный жизнью вдох пациента.

— Ну, вот. А то придумали, тоже мне. Сейчас ещё по сосудам пробегусь, всю эту пакость устраню, раз зашёл.

Единожды нащупав вреднопакостный холестерин, я уже без проблем смог его увидеть во всех сосудах и разом грохнуть. Нехудо бы, кстати говоря, Фадею Фадеевичу то же самое провернуть. Да и вообще всем друзьям и знакомым, Фёдору Игнатьевичу в первую очередь, а то тоже ведь чуть чего за сердце хватается. Выйду на волю — займусь обязательно.

— Спаситель… — просипел надзиратель.

— Да, ерунда. Любой бы на моём месте, и всё такое прочее. Вы сами себя спасайте почаще! Питайтесь правильно. Диль, расскажи господину надзирателю, как правильно питаться.

— Меньше жирной и жареной пищи, лучше исключить вовсе. Также исключить спиртное и курение. Больше физической активности. Отдавайте предпочтение чёрному хлебу, лучше зерновому. Вообще зёрна полезны. Ешьте орехи, рыбу.

Надзиратель, осовело моргая, впитывал фамильярную премудрость. А тут как раз подоспели Серебряков со штатным магическим целителем.

Целитель немедленно оттеснил меня от пациента и уже своими методами его обследовал. Я не возражал, отошёл к столу.