— Оставайтесь, — вздохнул Серебряков. — Искренне надеюсь, что моя семейная жизнь не станет похожей на вашу.

— Со своей стороны искренне надеюсь, что ваша семейная жизнь в самом ближайшем будущем состоится. То, что произошло на свадьбе, это какое-то безумие. Приписываю жаре. Помутнение! Впрочем, господа, отчего бы нам не употребить по капельке сливового сока перед ужином для, скажем так, укрепления аппетита?

На следующий день меня навестила вовсе уж неожиданная пара: Настя и доктор Снуль.

— Татьяна Фёдоровна нам по секрету рассказали, — шептала Настя, широко раскрыв от секретности глаза. — Мы — никому! Честное слово, я ни слова не сказала даже господину Прощелыгину! Как вы себя чувствуете, Александр Николаевич?

— Анастасия Анатольевна, вам пора бы уже запомнить, что я пули на завтрак ем. Что мне станет-то? Жив, здоров, гощу у друга. Всё хорошо. Вы, разумеется, останетесь на обед?

— Разумеется, останутся, если пришли, — сказал Серебряков.

— Разумеется, останутся, — подключилась матушка Серебрякова. — Как можно не отобедать с прислугой.

На неё никто не обратил внимания. Собственно, на неё уже давно никто не обращал внимания, и женщина тихо грустила, но не предпринимала попыток выступить с чем-то доброжелательным. Упрямо надеялась сломать систему и заставить весь мир смотреть на… мир её глазами.

И обед она проигнорировала, чем изрядно смутила доктора с Настей.

— Неприятно говорить, — сказал Серебряков, — но вы к аристократическому сословию не принадлежите. Ведёте вы себя так, как до́лжно, а посему все последствия вашего здесь присутствия, это лишь моя ответственность, мой выбор, моё желание. Предлагаю вам прекратить беспокоиться из-за отношения моей матушки. Отношение это направлено не на вас, а на меня, и мне с этим разбираться.

Прозвучало, на мой вкус, не очень вразумительно, однако гости этим удовлетворились.

После ужина подали чай с пряниками. Я свой пряник потрогал пальцем и отодвинул. Вкусный, зараза, но на ночь воздержусь. Кажется, после ранения у меня ещё и прорезался интерес к правильному питанию. Проклятый Леонид!

— Доктор, вот скажите мне, с точки зрения психологической науки…

— Слушаю вас внимательно, Александр Николаевич.

— Есть, предположим, человек, самовлюблённый до неприличия. Ради себя, любимого, готов весь мир стереть с лица земли, да только одно его беспокоит: никто тогда не будет им восхищаться. Ко всему этому, на беду, обладает огромными возможностями, богатством… И ведь жалко человека. Сам себя изводит, делает какие-то невероятные пакости, портит карму. Что самое грустное — не получает уже никакого удовольствия от жизни. Вся его жизнь — погоня за каким-то признанием, попытка заставить всех преклоняться. Самолюбование, самолюбование и ещё раз самолюбование. Как можно такого человека вылечить?

— Баба ему нужна.

— Доктор, вы меня расстраиваете. Что ж у вас, куда ни ткни, всюду баба?

— Не хотел говорить, Александр Николаевич, а всё ж таки скажу. Баба лежит в основе всего и она есмь ключ ко всему. Такому человеку, как вы описываете, прекрасно подойдёт скромная девица, глядящая на него влюблёнными глазами. Но! Если мы хотим пошатнуть его эгоизм, баба нужна совершенно другая. Эгоистичная и нарциссичная в ещё большей степени. А главное, такая, чтобы он сам пал к её ногам и облобызал ступни! Этакая Клеопатра. Меня за мои теории постоянно третировали, а я продолжаю считать, что девиации нужно ломать и ломать жестоко, вышибать клин клином!

— Отчего же, доктор. У вас весьма хорошие теории. Про ступни выразительно сказали, у меня аж мурашки по спине… Спасибо вам! Идейка одна появилась. Вадим Игоревич, можно вас на два слова?

Я постучал в дверь. Рука спутницы с силой сжала мне локоть и тут же расслабилась. Да, она нервничала, и я её полностью понимал. Судьбоносный миг наступает.

Повернув голову, я увидел лишь чёрную шляпу и плотную чёрную вуаль.

— Ты в порядке?

— Я в предвкушении…

— Терпи, остались мгновения.

Дверь распахнулась, и пред нами оказался надменнейшего вида дворецкий. Меня он узнал сразу, но виду не подал и спросил:

— Чего желают господа?

— Передай господину Зиновьеву, что чета Соровских хочет засвидетельствовать ему своё почтение.

— Разумеется. Прошу вас в гостиную.

Сразу в гостиную, даже не в прихожую. Похоже, на наш счёт тут были сделаны какие-то распоряжения. А может, просто адекватный слуга сам понимает, что графа и графиню нехорошо оставлять у двери, будто коммивояжёров. Война войной, но приличия-то знать надо.

В гостиной мы сели в кресла. Я отрешённо наблюдал за женщиной лет сорока, которая специальной метёлкой избавляла от пыли рамы висящих на стенах картин. В гостиной доминировали горные виды; вероятно, так Зиновьев пытался показать гостям возвышенность своего духа.

— Успокойся, — тихо сказал я, услышав, как сбилось дыхание сидящей рядом. — Ты помнишь условия.

— Помню… — прошелестело в ответ.

Женщина с метёлкой покосилась в нашу сторону, видимо, почуяв неладное, но тут же вернулась к своему занятию. Впрочем, ненадолго.

Послышались решительные шаги человека, полагающего себя некоронованным властелином вселенной. Мы встали. Я положил руку на плечо спутнице.

— Господин и госпожа Соровские! — провозгласил Зиновьев, входя в гостиную. — Какая приятная неожиданность!

Он протянул мне руку. Ухоженную руку с профессионально обработанными ногтями. Я пожал её своей, которая никогда не знала иных инструментов, кроме обычных маникюрных ножниц. Зиновьев сверкал улыбкой, сверкал набриолиненными благородно седыми волосами, и вообще выглядел на все деньги в своём безупречно отглаженном костюме. Он как будто целую неделю готовился меня встретить.

А на мне был основательно помятый костюм. Причёска оставляла желать лучшего. Да и из взгляда, боюсь, ушёл былой боевой задор.

— Не выпить ли нам шампанского? — потёр руки Зиновьев.

— Не откажемся, — пожал я плечами.

— Килька! Ах, да, Килька… Ты! С метёлкой! Заканчивай это и быстро принеси нам по бокалу шампанского.

У Кильки был выходной. Так вот и приходит мода из Москвы в провинцию. Елизавета Касторовна обмолвилась, Диль услышала и сделала себе. Килька узнал от Диль и загорелся этой идеей.

Зиновьев ни за что не дал бы фамильяру выходного, если бы Килька не проявил стратегического мышления. Он сказал, что Соровский до такой степени благороден, что даёт выходные своему фамильяру. Разумеется, Килька тут же получил два выходных дня подряд.

Зиновьев искренне полагал, что теперь справится и без фамильяра. Ведь он добился всего.

— Жалко, что так получилось с твоим хозяином, — сказал Килька Диль. — Ты же понимаешь, я бы предупредил и всё такое…

— Разумеется, понимаю, — перебила Диль. — Хватит о работе.

Они гуляли в центре города, мало чем отличаясь от остальных парочек. Разве что цветом волос, да ещё Килька был в ушанке, и на него косились, но ничего не говорили. Ну, мёрзнут у человека уши в плюс двадцать шесть, ну, бывает. Кто мы такие, чтобы осуждать чужие слабости.

— Я бы так хотел обыграть твою команду в честном матче, — продолжал сокрушаться Килька.

— Этого никогда не случится.

— Да? Не будь столь самоуверенна!

— Если бы я не была самоуверенна, мы бы не вышли на первенство города, бросив вызов профессиональной команде. Футбол — моя страсть, в нём я всегда буду номером один.

— Страсть… — вздохнул Килька.

Он знал, в отличие от большинства людей, что у фамильяров четвёртого ранга действительно может появиться то, что они называют страстью. Что-то, что отчаянно интересует фамильяра помимо служебных обязанностей, и в этом фамильяр добивается невероятных успехов.

Есть нюанс: на земле не могут существовать два фамильяра с одинаковыми страстями. Так уж устроено всё, есть некий баланс, который нельзя нарушить. И в итоге Килька действительно не мог обыграть Диль, при всём своём желании.