Тут Кильку переполнило. К и так изобильному пантеону символов, раздирающих статую, добавился ещё один, и эта соломинка переломила спину верблюду.

— Шампанское! — вскричал Килька.

Он мигом переместился вниз, вырвал у кухарки из рук бутылку и вернулся на балкон.

— Хозяин! Дозволь же мне отведать сего!

— Ну, отведай, — обалдел от такого напора Зиновьев.

Килька, запрокинув голову, сделал могучий глоток и тут же, резко опустив бутылку, выплюнул через перила струю ещё шипящего напитка.

Не слушая воплей разгневанной кухарки, Килька заорал:

— Шампанское! Он подменил шампанское, тут зелье! Вас опаивали, хозяин!

Не было ни меры, ни предела ярости Зиновьева. Он рвал и метал, отдавал противоречивые команды и тут же их отменял. Мы не будем следить за всеми этими перипетиями, тем паче что их приходилось бы долго и нудно реконструировать. Ограничимся лишь выводами: испорченное шампанское вычислили, локализовали и… поставили отдельно. Сменили замок на двери. Кухарку уволили. С тех пор Зиновьев употреблял шампанское с зельем вдумчиво и нечасто. Лишь тогда, когда душа просила праздника. В остальное же время пробавлялся обыкновенным.

Однако на следующее утро после раскрытия тайны статуи Зиновьева ждал ещё один удар. Килька как обычно принёс ему газеты. «Лезвие слова» на этот раз ничем не огорчило, и Зиновьев взялся за «Последние известия», от которых ни коим образом не ждал никаких подвохов.

Спустя минуту поднос валялся на полу, овсянка украшала интерьер, а разъярённый Зиновьев носился по спальне.

— Килька!!!

— Да, хозяин?

— Всех казнить.

— Позвольте уточнить: решительно всех? Всех людей? Зверей тоже? Казнить тех людей, у которых есть фамильяры четвёртого ранга у меня, наверное, не получится, да и с третьеранговыми будут проблемы, особенно если они объединятся.

— «Последние известия» казнить! Весь штат! И этих, прости Господи, девиц! Со всеми семьями, чтоб неповадно было!

— Хорошо-о-о… — Килька немного расслабился — эта задача уже выглядела вполне посильной — и поднял газету. Пробежав взглядом статью, вызвавшую бешенство Зиновьева, он сказал: — А вы уверены, что это хорошая идея? Сами посудите: после того как напечатали такое, сразу же внезапно погибают все причастные… Тут Соровскому даже делать ничего не придётся, к вам точно из магической управы придут.

— Да они и так придут!

— Но сейчас у них ничего нет.

— Будь ты проклят с твоим дьявольским умом! — Польщённый Килька покраснел от удовольствия. — Не убивай никого.

— Слушаюсь, хозяин.

Зиновьев, сделав ещё несколько кругов по спальне, вдруг остановился перед окном. За стеклом на отливе сидела фиолетовая кошка и внимала происходящему, навострив уши.

— Тварь! — скрежетнул зубами Зиновьев и задёрнул шторы.

Несмотря на всё ещё открытую проблему с Зиновьевым, я чувствовал себя великолепно. Потому что лето! Закончились экзамены, отпала нужда ходить на службу и рано просыпаться. Лето — это настоящая жизнь! Когда тепло и можно одеваться небрежно, когда светит солнце, снабжая организм витамином Дэ или Дэ-три, чёрт их разберёт. Когда сердце трепещет от ежедневного ожидания каких-то добрых чудес. Что может быть лучше лета?

Правда, в августе Татьяна должна была рожать двойню, это немного нас тревожило, однако тревога не отравляла ощущения лета, а, напротив, служила в качестве уместной специи в и без того вкуснейшем блюде.

Мы прекрасно понимали, что беспокоиться решительно не о чем. Есть специалист по магии мельчайших частиц, есть хороший прикормленный лекарь Леонид, есть вообще целая команда, собаку съевшая на исцелении сложнейших случаев. Уж с родами-то как-нибудь совладаем.

Правда, Татьяна стала видеть проблемы там, где их не было.

— Саша, я не могу допустить, чтобы ты видел меня во время родов.

— Я тебя, Таня, всецело понимаю. Мне бы тоже не хотелось этого видеть совершенно. Однако как специалист по ММЧ, я пропустить твоих родов не могу. Всё, что угодно, может пойти не так. А уровень медицины… сама знаешь.

— Нет! Я буду тебе отвратительна после такого…

— Пф! С чего бы? Не говори ерунды. Всё, Тань, этот вопрос не обсуждается. Если бы я был только стихийником — тогда другой разговор, рожай одна, я в коридорчике посижу, книжку почитаю. А так — извини. Наши способности накладывают на нас ответственность, вот чему научила нас вселенная Марвел.

— Ну… Ну, хорошо, — нехотя уступала Татьяна. — Но Леонида я не хочу!

— И это весьма похвально. Ты моя жена и хотеть должна меня, а не Леонида. Уверен, он и сам тебя не хочет, ибо очень культурный человек и властвует над своими желаниями.

— Ты понимаешь, о чём я! Он не должен видеть меня в таком виде.

— Кто-то тебя в таком виде всё равно увидит.

— С этими людьми я не дружу, я не буду ходить к ним в гости и принимать их у себя.

— Во-первых, не зарекайся…

— Фр!

— А во-вторых, Леонид — единственный маг-целитель, который имеет позитивный опыт работы со мной. Если что-то пойдёт не так, мы с ним решим всё быстро, понимая друг друга с полуслова. Это не шутки, Тань. На кону три жизни.

— Но Леонид!

— Леонид — профессионал. Как человек — чудак ещё тот, конечно, но в работе — это совершенно иная личность. Он каждый день, когда на службу идёт, видит полтора десятка мужиков, которых от бессилия лечил. Преувеличиваю, конечно… Но, тем не менее.

— При чём здесь это?

— Честно говоря, не знаю. Потерял мысль. Когда начинал говорить, вроде бы к чему-то вёл… В общем, забудь. Леонид на подхвате будет обязательно. Разумеется, изначально роды он принимать не станет, подключится только в случае необходимости.

— И Кунгурцева будет? — с выражением безысходности на лице спросила супруга.

— Куда ж без неё… Кунгурцева нужна обязательно для визуализации. Ещё будет Серебряков…

— Что⁈

— Н-да, я вот сейчас как раз подумал, что Серебряков — это, наверное, действительно немногго через край. Значит, Стефания. Сделаем ей разрешение на применение дара в палате…

— Кошмар… кошмар! Я как будто бы буду рожать у тебя в кабинете во время одного из этих твоих собраний. Ужас!

— Не такой уж страшный у меня кабинет… Весьма даже симпатичный, я бы сказал.

Хотелось добавить: «Уж куда лучше этой кринжовой розово-голубой детской», но я сдержался. Всё-таки семейная жизнь делает человека мудрее, и он начинает думать, прежде чем говорить.

Тем временем ситуация со свадьбами начала налаживаться. Однажды к нам в гости зарулил Серебряков и сказал, что ранее направленное приглашение на бракосочетание с Прасковьей Ивановной просит считать недействительным.

— Неужели расстаётесь? — ужаснулся я.

— Что вы! Господь с вами. Просто мы вчера с Порфирием посидели за сливовым соком, детство повспоминали… И решили, что нехудо бы свадьбы в один день справить.

— Ого…

— Я предлагал их свадьбу на июль подвинуть, но потом мы вдвоём подумали и заключили, что идея содержит существенный изъян. Женщина свадьбу ждёт сильнее, чем мужчина, и от переноса на месяц расстроится неимоверно. А огорчать такую замечательную женщину как Анна Савельевна не хотелось. Вот и предпочли подвинуть нас. Прасковья Ивановна, напротив, была чрезвычайно рада. У меня порой складывается впечатление, что она до сих пор не верит в серьёзность моих намерений…

— Решение интересное.

— Правду сказать, был и ещё один мотив… Хотелось досадить матушке. Дмитриев для неё ведь — плебей, она и в бытность мою ребёнком не была в восторге от нашей с ним дружбы.

— За что ж вы так матушку?..

— Александр Николаевич, она сделалась невыносимой совершенно! Вообразите: до сих пор изыскивает аргументы против Прасковьи Ивановны. Её как будто бы заклинило на этом.

— Мне казалось, они примирились.

— Примирились, да только матушка охотнее видела бы её прислугой в нашем доме, чем невесткой.

— Ну что ж, не стану лезть в и без того сложное дело. На свадьбе, разумеется, будем присутствовать.