Почему-то я всё время забывал, что моя жена — тоже аристократка. В известной степени она, конечно, унаследовала некоторую мягкотелость отца, однако воспитывалась не хуже других и при необходимости не уступала Серебрякову. Или, как мы можем видеть сейчас, Зиновьеву. Которого она просто раздавила, как гидравлический пресс зазевавшегося муравья.

Он молчит. Он не знает, как ответить! Секунда, три секунды, пять секунд… О Господи всеблагой, он молчит уже десять секунд, пока моя супруга смотрит на него с выжидающей улыбкой!

— Благодарю за тёплые слова и трогательную заботу о моём здоровье, — родил Зиновьев ответ. — Я имею веские основания полагать, что это, как вы выразились, ничтожество, повинное в случившемся со мной несчастии, действительно будет наказано.

— Невероятно рада это услышать. Всё-таки в наше время и в нашем обществе таких дикостей происходить не должно. Сейчас прошу меня извинить, я нужна своим ученикам.

И Татьяна, обозначив нечто вроде реверанса, улетучилась туда, где избранные первоклашки готовились к своему звёздному часу.

Мы с Зиновьевым остались вдвоём. Я окинул взглядом толпу и с грустью выделил для себя нескольких человек, которые явно были репортёрами. Один даже показался знакомым на лицо — наверняка из кешиной конторы. Казалось бы, подумаешь — школьный бал! Но ведь школа не абы какая. Тут учатся дети тех, благодаря кому город достиг своего величия и приумножит его в дальнейшем. Будут присутствовать и сами эти люди. С которыми прессе лучше дружить.

Ну, что ж, приплыли. Завтра нас ждут сенсационные статьи о том, как Зиновьев и Соровский встречались и беседовали. И уйма спекуляций по этому поводу. О нашей истинной вражде, допустим, никто за пределами узкого круга не знает, однако все ведь понимают, что две личности такого масштаба в одном городе и занятые приблизительно одним делом — это по определению враги и конкуренты.

Кошмар, как я сам начал о себе говорить: «личность», «масштаба». Докатился! А ведь я просто хотел спокойной жизни с книжкой на диване. Сказать по правде, и жену не особо-то хотел, если честно. Что я делаю не так?..

— Что ж, Александр Николаевич, давайте называть вещи своими именами. Мы с вами делаем одно дело.

— В корне не согласен. — Я быстренько создал нам выделенный канал общения, чтобы ничьи уши не уловили лишнего. — У нас с вами абсолютно разные мотивы. Вам важна популярность, вы хотите, чтобы вас носили на руках. Для меня же это всего лишь досадные помехи на пути самурая.

— Во-первых, всё это чушь. Человек, который говорит, что ему не нравится известность, не нравится, когда толпа его превозносит, попросту лжёт. А во-вторых, даже если это и было бы так — хотя это не так — какая разница? Мотивы могут быть любыми. Главное то, что человек делает.

— Интересно было бы устроить вам дискуссию с одной моей ученицей. Она придерживается прямо противоположного мнения.

— С удовольствием поучаствовал бы в этой дискуссии.

— К сожалению, это невозможно. После вашего общения со студентками они почему-то имеют обыкновение вторгаться посреди ночи нагишом в мой кабинет. Мне потом приходится менять замки и всячески суетиться, что не добавляет мне хорошего настроения.

Зиновьева перекосило. Он ненавидел вспоминать о своих факапах.

— Да и у вас от того сплошные проблемы, — продолжил я развивать мысль. — Давайте откровенно. Вы уже не молоды. В вашем возрасте какие могут быть голые студентки? Разумеется, они из вас все соки выпивают. Вам бы остепениться. Найдите себе какую-нибудь покладистую женщину лет тридцати — тридцати пяти, заведите детей и, быть может, ещё успеете увидеть внуков. Оставьте студенток — студентам, Кесарю — кесарево, а Богу — богово.

— Что же вы сами женились на студентке?

— Откуда у вас такая информация?

— Вы издеваться изволите⁈ Ваша жена!..

— Моя жена — дипломированный специалист и преподаватель в этой самой гимназии, где мы с вами сейчас находимся. Когда мы поженились, она уже не была студенткой. Видите ли, «студентка» — это не клеймо на всю жизнь. Состояние это как приходит так и уходит.

Зиновьев заскрипел зубами, но ответить не успел. К нам подошла хорошо знакомая мне пара. Женщина жалась к мужчине, явно переживая из-за того, что оказалась в таком статусном месте, среди всей этой богатой и/или аристократической публики. Мужчина, по своему обыкновению, сдвинул брови и выглядел так, будто хотел бодаться.

Я поприветствовал родителей Даринки. Кузьма буркнул что-то невразумительное, а жена за это толкнула его локтем в бок и тут же запела славословие:

— Александр Николаевич, благодетель вы наш, спасибо, что сделали Кузьме разрешение! Я одна-то боялась ехать, да и ему на дочку — как не посмотреть!

— Разрешение Фадей Фадеевич сделал, я тут…

— Но вы ведь его просили!

— Ну, так…

Кузьма всем своим видом выражал классовую ненависть по отношению к окружающим его людям. Совершенно человек не меняется. А казалось бы: живёт в тихом и уединённом месте, с золотой женой, в хорошем доме, на полном довольствии, на свежем воздухе. Можно было бы уже просветления достичь, живьём на небо вознестись — ан нет. Всё пыхтит, всё какую-то обиду лелеет.

— А где же Дариночка? — закрутила головой женщина.

— Дарина задействована в танцевальном номере. Они сейчас где-то готовятся, скоро, верно, начнут. Вы садитесь, на трибунах места много.

— Да мы… Мы постоим тут, с вами. Неудобно как-то…

— Ну, не знаю. Как по мне, это стоять неудобно. Явно ведь часа два придётся. Я бы сам давно сел, но имею некоторую беседу с господином Зиновьевым. Кстати, знакомьтесь.

Я сознакомил Зиновьева с Догадкиными исключительно подчиняясь правилам хорошего тона. Опасался, что Зиновьев высокомерно отвернётся, всё же тут не аристократы и вообще никакого положения в обществе не занимают. Но обошлось. Эмиль Германович проявил чудеса аристократического обаяния.

Когда же Догадкины, наконец, пошли искать себе местечко, он вдруг спросил:

— Хотите сказать, вам это не нравится?

— Что? Ещё ничего не началось.

— Этот восторг в глазах женщины.

— Тут уж вы вовсе пальцем в небо попали. Это грустно видеть. Что такая мелочь вызывает у человека столько восторга, радости, и что всё это направлено на такое незначительное явление как я. Грустный мир, в котором люди радуются, когда им позволяют взглянуть на первый бал дочери. Радоваться такому, конечно, надо, но не так, словно тебе в последний момент расстрел заменили на десять лет каторги.

— Тогда ради чего же вы сделали это разрешение?

— Я не делаю никаких разрешений, не уполномочен…

— Вы понимаете, о чём речь! Зачем вы помогаете людям?

— Потому что они в этом нуждаются.

— Феноменальная мотивация!

— Ну, какая есть. Я полностью отдаю себе отчёт в том, что спасти мир не в моих силах. Но вокруг себя я могу создать некий оазис благополучия. Чтобы комфортно жить самому и не грустить из-за того, что кто-то из ближнего круга бедствует.

Вопросительный взгляд Зиновьева не иссякал.

— Человеку почти всегда можно помочь, — завершил я свою мысль. — Людям — практически всегда невозможно. Вот в чём между нами глобальная разница. Я человека люблю. А вы — себя. И маскируете это под любовь к людям. А помните вы имя хоть одной проститутки из тех, что вашей милостью сейчас в тюрьме находятся, за вооружённый захват борделя? Или той, что повезло задержаться у меня дома в качестве прислуги?

— Меня не интересуют имена проституток!

— Да, я знаю. Это был риторический вопрос. Из тех, что задаются ради удовольствия вопрошающего и не требуют ни ответа, ни даже собеседника как такового.

Ответить Зиновьев не успел. Зазвучала музыка. Оркестр на гимназический бал почему-то не стали приглашать, и за вальс отвечал граммофон с внушительным раструбом. Я с неудовольствием на него посмотрел. Маггловское изобретение от и до. Неужели ни одному стихийнику до сих пор в голову не пришло что-то улучшить? Например, какой-нибудь артефакт… Ну невозможно же, звук как будто из унитаза идёт. Из очень хорошего, мощного, а всё-таки — унитаза…