— Я говорил, что у меня чутьё на злодеев, нарушителей закона. Людей, которые что-то скрывают. Что-то, за что их можно взять и посадить, сломать их жизнь. Это мелькает во взгляде, в выражении лица, манере разговора, походке, жестах, положении тела. В такого человека следует вцепиться и не отпускать до тех пор, пока не появятся ответы. Так вот, когда я на вас гляжу, я тоже вижу что-то такое, Александр Николаевич. Какую-то тайну, которая может выбить почву у вас из-под ног, будучи вытащенной на свет божий.

— Будете вцепляться и не отпускать?

— Нет.

— Но разве это не противоречит вашим принципам?

Жидкий как-то так по-доброму, отечески улыбнулся.

— Нет, не противоречит. Если цепляться к каждому, в ком я это вижу, с ума можно сойти. По молодости я раз потратил три года — три года! — на то, чтобы выяснить, в чём состоит преступление одного предпринимателя, оптового торговца. Так выяснилось, что он в восьмидесятые годы, обычным лавочником, обвешивал покупателей. По мелочи. Деньги нужны были сильно. Вот его это и угнетало потом всю оставшуюся жизнь. А больше — ничего за ним нет. Выяснил я — и что? Ему за то преступление в лучшем случае условный срок, а то и штрафом отделался бы. Срок давности истёк, доказательства — вилами по воде, да и перед начальством таким хвастаться — только взыскание получать. За то, что на рабочем месте дурью маялся вместо исполнения служебных обязанностей. Не знаю, что там у вас за душой. Сделали вы что-то или только собираетесь. Просто имейте в виду: у меня на ваш счёт иллюзий нет. Преступление происходит здесь. — Вопреки ожиданиям Жидкий положил ладонь не на голову, а на левую половину груди. — И этого от внимательного взгляда не скрыть.

— У меня один к вам вопрос, господин Жидкий.

— Извольте-с.

— А вы вот этим самым внимательным взглядом на своё отражение в зеркале никогда не смотрели?

— Смотрел, как не смотреть.

— И что увидели?

— Всего хорошего, Александр Николаевич.

— А вам — всего наилучшего, Фадей Фадеевич.

План мой был в этот раз вообще бредовым, и в его реализацию я не верил ни на грош. Но напускная уверенность, как известно, города берёт. Мне же город был не особо нужен, нужен был один-единственный дом.

Я самолично в начале недели привёз Дарину к родителям в их новую квартиру. Мне были рады, как минимум, радовалась госпожа Догадкина. Она ничем не напоминала ту раздражённую женщину, которая давала мне отповедь по дороге с рынка.

В общем-то, это было логично. Магия Ананке, при всём желании и уважении, это не подчиняющее волю зелье. Она может воздействовать на мысли и настроения, однако эффект быстро проходит, как с теми же голыми студентками. А дальше вступает базовая человеческая психология.

Сделав необратимый поступок, человек либо ужасается и раскаивается, либо убеждает себя, что решение было верным, и теперь начинается новый виток в жизни. Студентки ужаснулись и раскаялись, потому как поступок их был вопиюще вызывающим и ровным счётом никак не укладывался в их личности. Потому и магия Ананке так много сил высосала из Зиновьева.

Когда я магией хотел увезти Зиновьева во Владивосток, это было нечто совершенно иное. Почему обеспеченному аристократу не уехать в другой город? Взбрело в голову — поехал, было бы о чём говорить. И даже если бы через сутки в поезде ему в голову закралась бы мысль, что ехать как-то вдруг перехотелось, он бы вряд ли стал давать заднюю. Хотя бы из природного упрямства и желания быть хозяином своему слову. Убедил бы себя в том, что для полноты счастья ему именно Владивостока и не хватало.

Что же до четы Догадкиных, то здесь вышло предсказуемо. Неприязнь ко мне как налетела, так и улетучилась. Это что касается женщины. Кузьма-то как был на меня в злой обиде, так и остался, магия Ананке там только полирнула уже имеющееся.

Конечно, можно было на бумаге написать что-то вроде «и ненавидели они его всю оставшуюся жизнь», но это уже воздействие совершенно другого уровня. И я склонен был предположить, что Зиновьев на подобном уже обжигался в юности, так что сделал выводы и стал осторожнее.

Меня усадили за стол, накормили пирогами. Женщина — имени её я почему-то до сих пор не знал, а спрашивать казалось неудобным после столь длительного знакомства, — обильно благодарила меня за то, что устроил Игната на такую хорошую работу. Кузьма хмурился, но не находил аргументов против, и от этого злился ещё сильнее.

Я, конечно, мог понять мужика. Ему хотелось независимости, самостоятельности как для себя так и для всех своих детей. Не хотелось благодарить, хотелось, чтобы дети благодарили его. Однако в текущих декорациях он мог только сидеть дома и пить.

Кузьма то и дело что-то буркал, но неразборчиво. Всё, что я понял, это недовольство концепцией домашнего ареста. Мол, сидел бы в нормальной тюрьме — там кормили бы за казённый счёт, а тут приходится в родной семье нахлебничать.

«Нехрен было с земли своей уезжать», — сказал я мысленно.

Вслух же начал подходить к интересующей меня теме.

— У меня к вам есть деловое предложение. Сразу скажу, оно исходит не от меня, так что никаких новых благодеяний с моей стороны не будет, можете быть спокойны.

Кузьма абстрактно хрюкнул и отвернулся.

— Раз уж ваш участок ныне остался пустым, я думаю, было бы разумно пустить туда арендаторов. Одним выстрелом сразу несколько зайцев. Во-первых, дом под присмотром. Известно ведь, когда дом без человека стоит, он очень быстро в упадок приходит. Во-вторых, земля обрабатываться будет. Надумаете вернуться — уже на готовое приедете, только продолжай начатое, всё хозяйство налажено. Ну и в-третьих, вам — пассивный доход. Деньги будете получать за аренду, ничего при этом не делая.

У Кузьмы загорелись глаза при слове «деньги». Супруга его сомневалась.

— Но ведь это же Дариночке всё принадлежит. Как мы можем решать…

— Я уже всё решила, мам, — отозвалась Дарина, с усилием проглотив непрожёванный кусок пирога с картошкой и жареным луком. — Пусть живут! Это Насти подружки.

— Какой такой Насти?

— Настя мой друг, она у дядя Саши и тёти Тани по дому работает.

Может быть, с моей стороны это и была манипуляция, не знаю. По крайней мере, я старался играть честно. Объяснил Дарине всё и спросил, не против ли она такой моей идеи. Дарина всё взвесила и в ту же секунду выпалила, что да. Вообще у меня складывалось впечатление, что для Насти она и последней рубашки не пожалеет, так они хорошо спелись. Танька даже несколько ревновала. Но это ничего, скоро родит — ей не до того будет.

Всего проституток из борделя Зиновьев выкупил десяток. Это был не полный штат, а только одна смена, однако ему важен был жест, а не тотальное искоренение порока. Из десяти одна сбежала ко мне и осталась домработницей, другая попала в больницу, разбив голову о швейную машинку, после чего след её (проститутки) затерялся.

После госпитализации Зиновьева ещё три труженицы смятых простыней, по всей видимости, слиняли из города, ну или, во всяком случае, залегли на дно. Оставшиеся пять взяли штурмом бордель и попали после ряда перипетий в квартиру к господину Жидкому, где и пребывали весьма долгое время. Такое долгое, что когда я приехал их забирать, господин Черёмухов выразил по этому поводу сильнейшее неудовольствие, заявив, что я подлым образом лишаю его муз. У него, мол, и так творчество идёт через пень колоду, а теперь, без проституток, и вовсе застопорится.

В ответ я вручил ему первый номер литературного журнала «Лезвие слова». Да, как-то так сложилось, что эта весть до автора опубликованного романа дошла в последнюю очередь.

— К-как же это? — пролепетал он.

— Как-то так. Кстати говоря, Кеша говорит, что получает много писем от читателей. Роман многим пришёлся по сердцу, люди с нетерпением ждут второго номера журнала, со второй частью.

Руки Черёмухова дрожали. А в его глазах я видел огонь такого вдохновения, какого не распалить даже сотне проституток. Однако оно десятикратно усилилось, когда я со словами «Кстати, вот ваш гонорар», — достал из внутреннего кармана пиджака небольшую пачечку наличных.