ПИ: Весьма благородно с вашей стороны.

Г-н Зиновьев: Это сделал бы на моём месте каждый… Кстати насчёт девочки. Я из любопытства занялся историей её семьи. Вы ведь знаете, был печальный инцидент, её отец осуждён по уголовной статье. Господин Соровский благородно выселил чету Догадкиных из города на целину, где они чудом пережили зиму. Видимо, он полагал, что так закаляется характер… К счастью, я вовремя обратил на них внимание. Теперь они будут жить в городе и смогут чаще встречаться с дочерью. Я считаю, что это бесценно для родителей. Вы так не считаете?

И так далее и, что характерно, тому подобное. Кто был инициатором интервью, для меня загадки не составляло. Зиновьев начал действовать как компьютерная шахматная программа: играл деревянно, тупо, прямолинейно, однако так, что разносил вдребезги топовых гроссмейстеров.

Среднестатистический читатель газет не станет задумываться и анализировать. Он покупает информацию по номиналу и радостно с нею живёт до тех пор, пока не прочитает опровержения. Но и тогда всё равно осадочек останется.

Игнат же был подростком, как следствие, обладал умом ясным и свежим, почему порой и мог оставлять далеко позади так называемых взрослых.

— Так это всё чтобы вас достать? — спросил он, отбросив газету.

— Боюсь, что так.

— Чего он на вас взъелся-то?

— Это долгая история. Если сократить и упростить, то он хочет быть первым и лучшим, а для этого меня надо устранить.

— А вам, значит, обязательно самому надо быть первым и лучшим?

— Нет, мне надо, чтобы обо мне вспоминали как можно реже. Будь Зиновьев хорошим человеком, я хоть вчера вручил бы ему пальму, перекрестил и оставил с озадаченным лицом. Но Зиновьев — лжец, манипулятор и убийца.

— Убийца? — вздрогнул Игнат.

— Увы. Твои родители для него — пешки на шахматной доске. Да и все люди тоже. Если будут создавать проблемы, он найдёт способ их устранить. Поэтом, Игнат, я сейчас ничего не буду делать по поводу твоих родителей. Он именно этого и хочет. Чтобы я в истерике метался туда-сюда, залечивая симптомы, тогда как болезнь будет прогрессировать.

— Но отец сопьётся! Он уже… Неужели ничего нельзя сделать⁈

— Мне — нет. А вот ты что-то можешь.

— Что⁈

— Не знаю, Игнат. Ты его сын. Если хочешь спасти отца — сделай что-нибудь. Сделай так, чтобы ему не хотелось пить.

Игнат опустил голову и думал несколько минут. Потом сказал:

— Я могу переехать к ним.

— Разумно. Квартира, говорят, большая.

— Я совсем не хочу уже жить с родителями.

— И это понимаю. Самостоятельность затягивает.

— Но буду.

— Ты молодец, Игнат. Действуй.

— А вы?..

— Что-то буду делать и я.

Мне действительно оставалось делать только «что-то». Совершать хаотические благодеяния городу только чтобы затмить Зиновьева?.. Почему-то мне кажется, что он меня элементарно размером своего состояния на этом поле уделает. Я, конечно, далеко не бедный человек, однако всё, что имею, я получил за каких-то два года. Зиновьев же принадлежал к роду, который веками приумножал богатства. Тут я иллюзий не строил.

Я делал «что-то» сообразно своим представлениям о прекрасном. Пришёл к Жидкому в кабинет. Выглядел Фадей Фадеевич так, будто стал иметь ночами скверный сон. Даже мне не сказать чтобы сильно обрадовался.

— Искренне надеюсь, что вы по делу, — буркнул он.

— Сам надеюсь…

— Давайте без шуток. К сути.

— Давайте. Простите проституток.

— Простите?

— Проституток.

Жидкий грянул кулаком по столу, вскочил и заорал:

— Вы издеваться изволите⁈ Я вам русским языком дал понять, что занят, а вы шутки шутите⁈

— Никаких шуток. Помните тех проституток, которых арестовали за вооружённый захват борделя? Отпустите их. Ну, пожалуйста.

Жидкий чуток присмирел и опустился на стул.

— Ах, вот вы о чём…

— Ну да, об этом. Всё же, согласитесь, у девушек были причины повести себя столь девиантным образом. Это их ни в коем случае не оправдывает с точки зрения морали, но закон, я считаю, мог бы и прислушаться. Они были в отчаянии и, по сути, боролись за свою жизнь, свободу и прочие прелести, гарантированные конституцией Российской империи. Не будем забывать и про то, что бордель, в котором они всё это исполняли, с точки зрения закона, находится в серой зоне. Проституция формально вне этого самого закона. Когда две банды устраивают разборки, полиция же, как правило, не вмешивается. До тех пор, пока не пострадают мирные граждане. Вот и тут…

— Вы, Александр Николаевич, полнейшую чушь несёте, не зная ни полицейской службы, ни юриспруденции.

— Это я могу, да.

— Но я вас понимаю.

— Неужели?

— Разумеется. Я не слеп. Газеты читаю. Понимаю, что у вас с Зиновьевым идёт война, в благополучном разрешении которой я заинтересован. Под «благополучным» я понимаю такое разрешение, согласно которому Зиновьев лишается свободы.

— Это потому, что мы друзья?

— Нет. Я не смешиваю личное и службу. Это потому, что у меня чутьё на злодеев, и Зиновьев — самый настоящий негодяй. Я в Москву отписал ещё давно, там под него роют, это не сомневайтесь, но пока что никаких новостей нет.

Жидкий помолчал и добавил, глядя в сторону:

— Ну и ещё, мне до смерти надоел Черёмухов. Невыносимый человек. Как, должно быть, и все творческие люди. Сплю и вижу, как он от меня съезжает. Впрочем, нет, вру: не сплю. Этот негодяй имеет обыкновение вести ночной образ жизни. Который почему-то сопряжён с диким грохотом. Почему писатель может так грохотать по ночам, вы не знаете? Как по мне, всё очень просто: сел за стол, пиши.

— Если бы! А вдохновение? Его ж ловить надо, по дому бегать. Вещи ронять.

— Вот этим он и занимается. Ладно, к делу. Вам дозарезу нужна хорошая пресса, это я понимаю. И проститутки эти не сказать чтобы сильно были нужны.

— Они ведь уже осуждены?

— Нет, затягиваю это дело.

— Вы⁈

— Я, я. Не смотрите на меня так, это не из человечности. Просто они — свидетели по делу Зиновьева. Когда-нибудь их показания станут крохотной копеечкой, добавленной к общей сумме. И Зиновьев может это понимать. Поэтому держать их в тюрьме или в остроге было бы опрометчиво…

— Погодите. Постойте, Фадей Фадеевич! Вы что — их тоже у себя поселили⁈

— Молчите вы!

— Да я немым родился…

— Вот и весьма благоразумно с вашей стороны было.

— Супруга оценила?

— Супруга моя — великая женщина с безграничным пониманием.

— Моя тоже. При других обстоятельствах я бы провозгласил тост за великих женщин с безграничным пониманием.

— Формально вы можете внести за них залог, забрать на поруки, как того же Кузьму Догадкина. Однако нужно точно решить, что вы с ними будете делать после. Как вы понимаете, почти все варианты заведомо проигранные. Позволите вернуться к ремеслу — позор на вашу голову, загоните в очередной барак учиться, скажем, печатать на машинках — пародия на Зиновьева. Ну и, полагаю, очевидно, что сформировать из них штат своей прислуги — это тоже не вариант. Нужно что-то такое, чтобы и девушки, и общество остались довольными. А как показывает мой жизненный опыт, случаи, когда индивид и общество довольствуются одним и тем же, крайне редки. Случаев же когда индивид, стоящий за чертой закона, доволен тем же, чем общество, вовсе не припомню.

— Верно рассуждаете, сам уже на сто рядов передумал. Пожалуй, некоторое решение у меня есть, однако оно, разумеется, будет небесспорным.

— Разумеется, оно же ваше.

— Даже не спросите, в чём оно заключается?

— Нет, к чему? Я, вероятнее всего, буду шокирован и воспрепятствую, а вы меня каким-то невероятным образом объегорите.

— Ну вот, что же вы так… Я смущаюсь теперь.

Когда мы уже всё подписали, и я встал, чтобы уйти, Фадей Фадеевич вдруг заметил вполголоса:

— А вы знаете, Александр Николаевич, в вас ведь тоже это есть…

— Что именно? — повернулся я.