— И вы хотите сказать, что с Прасковьей Ивановной произойдёт то же са…
Правая нога Серебрякова скользнула. Он взмахнул руками, как дирижёр, и грянулся всем телом о крышу. Как будто невидимое чудовище схватило его за лодыжку и потянуло вниз. Будто змея, метнулась следом мокрая верёвка.
— Диль! — крикнул я.
Фамильярка рванулась на подмогу. Грянул выстрел — Вадим Игоревич машинально спустил курок. Фамильярка вздрогнула.
— Тащи его! — приказал я, поморщившись, и сел на мокрую крышу.
Серебряков успел соскользнуть. Попытался зацепиться за край крыши, но пальцы не удержались, и он полетел навстречу неминуемой гибели.
К счастью, Диль успела вовремя. Держась за крышу одной рукой, другой она схватила Серебрякова за воротник пиджака и рванула вверх. Буквально вышвырнула его обратно — Серебряков приземлился с грохотом, заменившим пропущенный раскат грома.
— Хозяин! — Перепуганная фамильярка бросилась ко мне. — Хозяин! Хозяин!!!
— Хозяин, хозяин, — проворчал я, испытывая в этот страшный час одно лишь кромешное раздражение, как будто меня ужалила оса, от которой я уворачивался и убегал целый час. — Хватит паниковать. Леонида сюда. Мгновенно!
Диль исчезла. Вадим Игоревич, ниже по течению, приподнялся на руках и уставился на меня. Молнии сверкали одна за другой, не оставляя тьме ни шанса.
— Александр Николаевич… Как же…
— Так бывает, когда без толку размахиваешь оружием, Вадим Игоревич. А ведь день начинался так хорошо… И всё под откос, всё вообще. Всегда знал… что не надо выходить из дома. Сидел бы спокойно, читал… И…
Я не договорил. В глазах потемнело, и я куда-то провалился.
Глава 77
Я гощу у друга
В себя я пришёл в постели. Первым делом почувствовал боль, а уже потом — сухость, теплоту и мягкие простыни. Которым вскоре будет суждено отправиться в помойку.
Нехотя приоткрыл глаза. Увидел Леонида, сосредоточенно копающегося у меня в области живота.
— Добрый вечер, Леонид…
— Утро, — сказал тот коротко.
— Как прикажете…
Глаза начали закатываться, но их остановило сферическое зрелище какой-то кровавой каши, висящее надо мной. В этой каше двигался огромный пинцет. Всё ближе и ближе к крохотному свинцовому шарику.
— Анна… Савельевна? — пробормотал я.
— Тише, — отозвалась Кунгурцева. — Зачем вы вообще очнулись?
— Надо было… анестезировать…
— Вы полагаете, будто это так просто, — проворчал Леонид. — Анестезия, в полевых условиях… А если у вас дыхание остановится? Если сердце? Нет уж. Потерпите боль, будьте мужчиной!
— Надо было анестезировать, если не хотели, чтобы я очнулся.
— Александр Николаевич шутит, — вздохнула Анна Савельевна. — Не очень удачно, однако старается. Это нас утешает. Выше нос, Вадим Игоревич!
— Я застрелил друга.
— Не застрелили, а подстрелили. Разные вещи.
— Ещё неизвестно…
— Так! — рыкнул Леонид. — Серебряков! Немедленно уймите свои пессимистические карканья. Совершенно не помогаете и даже мешаете. А вы, Анна Савельевна, лучше молчите вовсе.
— Почему это я должна молчать?
— Потому что все здесь присутствующие на вас невероятно обижены за сегодняшнюю выходку. Что это за мелодрама? Не хотели замуж — не надо было доводить до свадьбы. Ославили себя, Дмитриева и Александра Николаевич на весь город — и ради чего? Ради прихоти?
— Леонид, я была бы чрезвычайно признательна, если бы вы сами замолчали! Я весь день в раздрае! Сама себя не понимаю и боюсь.
— Я вам… сочувствую…
— Спасибо, Александр Николаевич, я так рада, что вы понимаете мою боль…
Пинцет наконец схватил пулю и потянул. Я заскрежетал зубами. К горлу подкатила тошнота. Повернул голову набок, чтобы хотя бы не захлебнуться. Поморщился, вернул обратно.
— Всё! — выдохнул Леонид. — Повезло вам, Александр Николаевич, сказочно. Вам, Вадим Игоревич, кстати, тоже. Никакие органы не задеты. Зашиваю. Придётся ещё немного потерпеть!
— Диль!
— Да, хозяин? Прости меня! Прости, хозяин!
Я хотел ей сказать, что она не виновата. Что это я сам отдал ей приказ спасать Серебрякова, и поэтому она не смогла поймать пулю. Но сил было очень мало, и всё это я выразил мучительной гримасой. Силы же вложил в слова:
— Обезболивающее достань. Хорошее. Внутривенное. Шприцы, штук пять. И…
Диль исчезла.
— Жопа, — прокомментировал я. — Танька знает?
— Никто не знает, кроме нас, — сказал Леонид, протыкая меня иголкой. — Не было времени делать заявление в газету.
— Хорошо. Значит… Молчать. Кто-нибудь, Таньке скажите, что я решил пожить. У. Вадима Игоревича. Леонид, ненавижу вас…
— Благодарю-с, лестно заслужить ненависть графа.
— О чём я… Да, уехал погостить. Всё. Захочет. Навестить. Пусть приедет. Но без. Парвати…
Тут в кадре появился Вадим Игоревич с лицом человека, прошедшего ад сверху донизу и вернувшегося, но не испытывающего никаких положительных эмоций по поводу пережитого приключения.
— Александр Николаевич хочет сказать, что у него дома гостит Прасковья Ивановна. И если она узнает, что я его подстрелил, это послужит маслом в огонь её чувства! Александр Николаевич хочет, чтобы она думала, что он не желает находиться с нею под одной крышей, компрометировать её и себя, и потому уехал временно жить ко мне, таким образом показывая свои истинные чувства. Этот ход спасёт всех в глазах света. И об этом он думает, пока терпит невероятную боль, едва разминувшись со смертью! О Господи всеблагой, я не заслужил такого друга!
— Верёвку…
— Что, Александр Николаевич⁈
— Верёвку. Снимите. Вам не идёт.
Серебряков рассеянным движением коснулся болтающейся на шее петли. Тут же в сердцах плюнул и сорвал её.
— Попросил бы не плеваться и вообще отойти подальше, куда вас изначально и отправил, — прорычал Леонид. — Вы обезумели совсем⁈ Здесь операция идёт! Начнётся сепсис…
— Улетучиваюсь!
Вадим Игоревич исчез. Появилась Диль с охапкой медикаментов. Леонид бросил беглый взгляд на упаковку с ампулами, на шприцы и кивнул.
— Инъекцию приготовить и сделать сумеете, Дилемма Эдуардовна?
— Да!
— Действуйте. Нервной системе Александра Николаевича необходимо отдохнуть.
Мне в руку ткнулась игла, и почти сразу боль начала уходить. А вместе с ней куда-то понеслась и реальность. Я закрыл глаза и отрубился.
Очнулся в той же постели, вновь от боли, но уже такой — застарелой, ноющей. Скучной, как ревматизм, ни к селу ни к городу образовавшийся в области живота.
Кто-то держал меня за руки. Я открыл правый глаз — увидел зарёванную Таньку. Открыл левый — увидел Диль.
— Так и помереть не жалко…
— Саша, ты дурак! — всхлипнула Танька. — Как же я рада, что ты живой… Я чуть не убила этого идиота Серебрякова!
— Я его спасла, — подтвердила Диль. — Татьяна пыталась пронзить его вот такой сосулькой.
Диль отпустила мою руку, чтобы показать размер сосульки.
— А Серебряков и не сопротивлялся?
— Нет, конечно. Понуро стоял и ждал расправы.
— Ещё бы он сопротивлялся! — взбеленилась Танька. — Негодяй! Жалкий позёр! Ты никогда больше не станешь принимать его у нас дома! Или… Или я буду уходить из дома!
— Но я люблю его, Таня…
— А меня ты не любишь?
— Тебя тоже люблю, но как брата…
— Фр!!!
— Полностью согласен. Ладно. Потом это всё… Что там Парвати?
На такие сложные конструкции как «Прасковья Ивановна» мне было лень тратить силы.
Парвати, как оказалось, вполне нормально провела ночь, ничего не учудила. К завтраку вышла, вела себя вполне светским образом. Изъявляла желание ехать с Танькой ко мне, однако узнав, что я у Серебрякова, притухла и сказала, что подождёт тут.
— Мне теперь изображать дома, будто бы всё в порядке, чтобы не шокировать женщину, которая хочет быть твоей второй женой, — подытожила Танька. — Это какое-то безумие.
— Но! Заметь. Она одетая.
— Что ж, спасибо судьбе хоть за это… Саша, я тут подумала над твоими словами и решила — ты прав.
