— Ты становишься старым и брюзгливым.

— Я был старым и брюзгливым задолго до того, как это стало мейнстримом. «Проникновенный петушиный крик», господи… Надо ему идейку подкинуть: пусть журнал так назовёт. Сокращённо ППК будет. Удобно, мемно, весело-задорно.

Но журнал назвали так же, как и основное издание: «Лезвие слова», или, сокращённо, «ЛС». Пятнадцатого мая в кабинете у Кеши мы с Серебряковым с удовольствием отсмотрели гранки первого выпуска.

— Даже не знаю, как он может отреагировать, — сказал Серебряков.

— Вот и посмотрим.

— Всё же… Всё же, если бы действовал я, то выбрал бы более прямолинейный путь. С предсказуемыми реакциями.

— В том-то и беда. Когда действуешь прямолинейно, противник твёрдо знает, что ты ожидаешь определённой реакции. А значит, из вредности отреагирует иначе. Когда же наносишь удар настолько странный, что сам его не понимаешь, вносишь в ситуацию элемент хаоса. И — вуаля! — противник в растерянности.

— Что ж, посмотрим, посмотрим…

Разумеется, мы говорили о многострадальном Зиновьеве. Аристократ-меценат с безжалостно подорванным здоровьем (сам себе злобный Буратино) отчаянно скрипел в своём шикарном особняке. Он пытался восстановить хоть какую-то физическую форму, то есть, жрал как не в себя и занимался упражнениями. По свидетельству Диль, в доме появились гантели и даже гири. Бухать, что характерно, бросил, что косвенно говорило о серьёзнейших намерениях.

Перестав пить шампанское по утрам, Зиновьев заменял его животворящий дурман прессой, а именно — двумя конкурирующими изданиями Белодолска: «Последними известиями» и «Лезвием слова». В «Лезвии» он однажды прочитал статью о том, как Александр Николаевич Соровский совершил переворот в мире академической магии, а до кучи, чтоб два раза не вставать, в мире как таковом, вообще. Что благодаря сему благородному мужу мир вскоре изменится окончательно и бесповоротно и, безусловно, в лучшую сторону.

Проникновенным петушиным криком изошёл озабоченный аристократ, придя в себя после кратковременной потери сознания. Крик сей заполнил особняк, заставив его дрожать и звенеть, входя в резонанс с хозяином. И, разумеется, вызвал Кильку, который предстал пред светлые очи хозяина с вопросом, чего тот разорался ни свет ни заря.

— Смотри! — брызгая слюной, швырнул в него газетой Зиновьев. — Читай!

— «Переворот»…

— Переворот в магии! Мгновенные перемещения в пространстве! И — опять он!

— Это ведь не научное издание. Я раздобуду «Академический вестник».

— Уверен, что раздобудешь, однако дыма без огня не бывает! Ты плохо работаешь!

— Действительно?

— Сказал, что они пьяные в кабинете занимаются ерундой с голым студентом!

— Я сказал, что они в кабинете занимаются чем-то непонятным с голым студентом, потому что так оно и было. Про пьянство вы уже самостоятельно додумали.

— Так значит, это я виноват⁈

— Такого я тоже не говорил.

— Соровский должен быть уничтожен!

— Прикажете вступить в битву с ним и его фамильяром?

— Идиот!

— Спасибо, хозяин.

— Убирайся!

— Слушаю и повинуюсь.

В этот самый момент чаша терпения читателя, должно быть, переполнилась, и он возопил: «Доколе⁈ Как, почему этот Соровский знает обо всём, происходящем без его присутствия и даже задолго до его рождения, да ещё и рассказывает об этом так, будто лично там был или, как минимум, опрашивал свидетелей⁈ А не лжец ли он, в конце-то концов⁈ Дизлайк! Отписка!»

В ответ на что я невозмутимо заявляю: проявите внимательность, фантазию и терпение.

Откуда я, например, знал предысторию Прощелыгина? Да очень просто: пока его разыскивали, я, в числе прочего, велел Диль прошерстить архивы на предмет сего замечательного гражданина. Диль подошла к вопросу тщательно, потратила целый день и в результате выдала мне документально подтверждённую историю, которую я расцветил некоторыми домыслами.

Наверное, вы считаете, что домыслил я про грабли. Увы и ах, грабли — документальный факт. Дело в том, что когда Аксинья слиняла от бабки, добродушные селяне пришли и таки сожгли её домик. От него занялся лес. Бедствие приняло масштабы глобальные, тушили долго, бросили немалые силы. Ну а потом, разумеется, было расследование, проходили допросы. На которых деревенские мужики, слабо искушённые в противодействии ментальным магам, выложили всё как на духу. Сохранились и путевые заметки Владимира Передонова, в которых грабли также фигурировали.

«Но сейчас-то, сейчас! — продолжает возмущаться читатель. — Откуда, чёрт тебя задери, ты знаешь мельчайшие подробности диалога Зиновьева со своим фамильяром⁈ Хочешь сказать, послал шпионить Диль? Тысячу раз ха-ха! Прокололся! Килька не смог бы её не почувствовать!»

Верно. Ты прав, читатель. Ты прижал меня к стенке, загнал в угол своими доводами. Килька действительно не мог не почувствовать Диль.

— Что там? — лениво спросила Диль, оторвав голову от подушки, когда он вернулся в свою комнату.

Килька поморщился и махнул рукой.

— Работа… Можно подумать, ты не подслушивала. Тебе, кстати, домой не пора?

— Нет, у меня ведь нет теперь дома, — пригорюнилась Диль. — Хозяин выгнал…

— Главное, чтобы мой не узнал, как такую штуку можно сделать.

— Действительно, тогда мне неудобно будет шпионить.

— Если он мне прикажет выяснить — я выясню.

— Понятное дело, выяснишь. Только не с моей помощью.

— Ну, пока у меня работы нет. Ты тоже не занята…

— Меня в любую секунду может вызвать хозяин.

— Как и меня.

— Кстати, мы сегодня играем с Побережной матч на титул чемпионов Белодолска. Если хочешь, приходи посмотреть.

— Ты будешь в шортах?

— Дурак.

— Я приду.

Битва происходила не где-нибудь, а на главном стадионе города, и все трибуны были забиты под завязку. Казалось бы, ну какое дело жителям Белодолска до футбольного матча между двумя командами студентов? Но дело — было.

Это ведь не просто студенты, а гордость нации, аристократия. Захоти они устроить театральный вечер — все билеты были бы раскуплены как минимум из уважения к идее.

Пришла даже Татьяна, хотя я её и отговаривал! Но доводы мои были слабы, день выдался тёплым и солнечным, и вот, мы сидим на трибуне, слушаем гимн Российской империи в исполнении оркестра.

— Саша, — толкнула меня плечом Танька, — посмотри, это Бекетов?

Я взял у неё бинокль, всмотрелся в лица команды соперников.

— Да, он самый. Возмужал, однако. Сразу видно: оставил в прошлом развратные фантазии и начал жить здоровой, полноценной жизнью. Горжусь как родным сыном!

— Мне кажется, что они все такие большие и сильные…

— Это потому что наших ты хорошо знаешь, и они — наши. Ты их воспринимаешь не объективно.

— Думаешь?

— Да точно. Ну посмотри на Аляльева. Для тебя он жертва дерева и несостоявшийся жених, ты знаешь его тонкую романтическую натуру, или как там… Но сравни его конституцию с тем же Бекетовым. Пожалуй, Стёпа даже поздоровее будет.

— Хм! А ведь и правда. Думаешь, наши победят?

— Я в этом уверен. Ну, как минимум, я уверен в их тренере.

Диль, разумеется, не играла. Это было бы предельно нечестно по отношению к соперникам. По идее, она и одна, без команды могла победить с разгромным счётом. Так что — увы и ах — Диль на этом матче оставалось только консультировать и вдохновлять.

Тем не менее, она заявилась в майке и шортах. Должно быть, ярко-жёлтая птица, парящая над стадионом, получала от этого удовольствие.

Закончился гимн, начался матч. И тут я должен, к своему стыду, признаться, что не люблю футбол. Играть — играл по детству, как все. И даже с удовольствием. Да и сейчас не откажусь временами попинать мяч в хорошей компании. Но смотреть, как играют другие — какой смысл? Порнография какая-то получается.

Поле огромное, бежать по нему от ворот до ворот — целая вечность. Динамических моментов всего ничего. В основном все просто бегают. Увлекательно…