— Д-денис, — сказал опешивший Четвергов.

— Ну надо же! Как моего отца!

— Денис Матвеевич, если быть…

— Какой у вас приятный тенор…

— Спасибо. Мне также импонирует ваш голос, такой низкий и чувственный…

— Между прочим, после всего, что я по вашей милости пережила, вы могли бы хотя бы пригласить меня в кафе!

— Эм… — Четвергов не понял ничего, кроме того, что Бог сошёл с ума и сделал явью мечты всех застенчивых подростков мира: девушки стали сами к ним подходить и проявлять недвусмысленный интерес. — Приглашаю вас сегодня после экзамена…

— Благодарю, с удовольствием!

И, оставив обалдевшего Четвергова переваривать случившееся, Воробьёва отправилась ко мне в кабинет сдавать отчёт. Экзамен ей поставили автоматом ещё неделю назад.

Диль и Воробьёва сидели рядом у меня за столом и пили кофе с печеньками. Я же ходил по кабинету, заложив руки за спину.

— Значит, вы утверждаете, что Зиновьев хочет от вас обвинительный материал против меня?

— Это то, что он сказал.

— Значит, я — простой мужик из деревни, задуривший всем головы?

— Так он и сказал, да.

— Очень любопытная ситуация вырисовывается.

— Я, Александр Николаевич, ни одному слову не поверила.

А зря, между прочим. Потому как по фактам Зиновьев абсолютно прав. Хорошо, что ему не хватило смекалки вообразить реальное положение дел. А именно, что этот простой мужик приехал не из деревни, а появился из другого мира.

Надо отдать противнику должное: он начал пользоваться мозгами. И небезуспешно. Огромный шаг для Зиновьева и гигантская проблема для Соровского. Который на самом деле, вообще-то, Вербицкий, но кто об этом сейчас вспомнит… Чёрт, выглядит так, будто я женился на Таньке и взял её фамилию. И зачем я об этом подумал, спрашивается? Начнут сейчас комплексы развиваться… Тьфу.

— И что вы ему ответили?

— Разумеется, согласилась. Только сказала, что хочу полной анонимности. К счастью, он счёл это само собой разумеющимся, сказал, что остальные… пострадавшие выдвинули такое же условие. И знаете, Александр Николаевич, что меня пугает?

— Бесконечность космических далей?

— Помимо этого.

— Что же?

— То, что остальные действительно собираются дать это интервью и полить вас грязью! Они ведь с вами не сговаривались, подобно мне.

— Вы слишком плохо думаете о своих подругах.

— Да они мне…

— В любом случае — слишком плохо. Ларчик открывается гораздо проще и с другой стороны: Зиновьев наврал.

— Вы полагаете?

— Уверен. Ну вообразите, что он бы вам сделал такое же предложение, признавшись, что говорит с вами первой. Да даже если бы вам эта идея понравилась, вы бы её отвергли. Сейчас он позовёт следующую и скажет ей то же самое. И это уже будет меньшим враньём. А последней так и вовсе достанется чистая правда.

— Какой же он подлец… И что мне делать? Когда будет это… интервью?

— Пока не знаю. Время подумать есть. К тому же надо дождаться, пока согласятся все.

— А что если они не придут к вам?..

В этот самый момент дверь распахнулась, и в кабинет влетела, сверкая глазами, высокая первокурсница с синими волосами.

— Александр Николаевич, спасайте! Этот дьявол пригласил меня на ужин! Ой, Елена?..

— Ну вот, видите? — улыбнулся я. — Не надо сомневаться в своих товарищах.

'Здравствуй, Александр Николаевич!

Пишет тебе гомункул Михей. Письмо твоё все вместе читали. Очень радостно было узнать, что г-н Прощелыгин тоже нашёл себя в жизни и занялся делом. Человек хороший, только сумрачный. А тут и баба хорошая, и работа почётная. На лад пойдёт. Горячие ему приветы шлём, скажи, что не забыли нашей мятежной юности.

Наши же дела идут не очень хорошо, потому как мы слишком хорошо работаем, и местные начинают на нас злопыхать. Нам же сна-то надо — полчаса в сутки, и не устаём мы вовсе никогда. Я на верфи почитай целый пароход один построил. Начальник пришёл, на всех наорал, что только курят, а не работают. Им штраф, а мне — премию. Так той же ночью они меня побить решили. Ничего страшного, из больницы их скоро выпишут, а мне пришлось сутки в отделении просидеть. Потом отпустили. Уговорились, что хода делу давать не будем.

Матрёна с Агафьей тоже шьют как не в себя и на дом работу берут частенько. Отсюда и деньги, и мужики на них заглядываются, а бабы, соответственно, злятся. Пытались нам дом поджечь, но поймали и накостыляли.

С Гришкой тоже неладно. Охотники на него хмурятся. Глаз, говорят, как алмаз, любую дичь налету бьёт без промаха, да по лесу шастать не устаёт никогда. Пытались его застрелить на охоте случайно — да промазали. А потом дёру дали, так один ногу сломал. Второй сбежал, как сукин сын, а Гришка этого двое суток на себе волок до города, поскольку сам врачевать не умеет. С тех пор помалкивают, а всё равно не любят Гришку.

Одному Богдану хорошо. Удит себе рыбу да удит. И на стол хватает, и на продажу. Человек такой, созерцательный, как сукин сын.

Глашка моя, кажись, понесла, скоро наследник будет. Подумали обстоятельно и решили всё же отстраиваться. Сделаем пять домов ещё, а этот, большой, пусть для того, чтобы вместе собираться.

Весна тут нынче поздняя, так что сеяться только-только собираемся. Картоху, моркоху, лучок-чесночок. Скоро корову собираемся купить, а может, и не одну. Богдан, правда, козу хочет, но Богдан вовсе странный, и никто из нас его не поддерживает хотя бы потому, что в корове если что мясу гораздо больше.

В общем, трудности есть, никуда без них, но управляемся. Месяц уже живём, чай, и год протянем. Все наши передают тебе привет.

Михей'.

— Саша, ты чего такой грустный? — спросила Танька за ужином.

— Я не грустный, я задумчивый.

— О чём думаешь?

— О мертвецах.

— Господи…

— Жизнь, понимаешь, короче с каждым днём… И на что она расходуется? Сидим тут, в городе, с какими-то мелочными неурядицами разбираемся. Душа мельчает. А где-то на Дальнем Востоке пятеро мертвецов за месяц проживают больше, чем мы тут за два года… Нет, про тебя-то я ничего не скажу, ты молодец. И академию закончила феерически, и на новую работу устроилась, сейчас вот ребёнка родишь. А я? Как устроился в академию, так ничего толком и не поменялось. Работа, дом, работа, дом… Иногда ерундой занимаюсь, чтобы совсем не закиснуть. Может, думаю, плюнуть на всё и махнуть во Владивосток? Жить на лоне природы, в суровых условиях. Пропитание добывать своими руками. Ремеслу какому-нибудь выучиться. Ещё ведь не поздно, скажи? И пусть этот Зиновьев тут празднует победу, пока не сдохнет. А мы там — жить будем. По-настоящему, как заповедано.

Танька отложила вилку, встала, обошла стол и, обняв мою многострадальную голову, прижала её к своему животу. Даринка затаив дыхание за нами наблюдала.

— Саша, ты просто устал.

— Да не устал я, в том и дело, Тань. Ничего ведь не делаю. А душа обязана трудиться. И день, и ночь, и день, и ночь… Просто к чему это всё? Зачем?

— Я, Саша, про такое в книжке читала. Называется «кризис среднего возраста». Это когда у человека жизнь уже наладилась, и всё понятно сделалось, всего добился, а хочется неисчерпаемых возможностей. И исчерпывать их.

— А разве кризис среднего возраста бывает не в среднем возрасте?

— Саш, ты рассмеёшься, если я тебе скажу, что ты за последние два года прожил больше, чем многие за всю жизнь?

— Я озадачусь.

— А ты подумай.

Я подумал. Вздохнул и легонько поцеловал Таньку в покрытый платьем живот.

— Ладно. Убедила. Были в моей биографии некоторые небезынтересные страницы. Как мы с Серебряковым в пустом пруду карасей ловили, например…

— Фр на тебя, Саша!

— Очень умиротворяюще было! Мне кажется, мы с Богданом бы подружились.

— Саша, мы не поедем жить во Владивосток.

— Бе-бе-бе. А может, к проституткам? Они ведь тоже на лоне природы хозяйство с нуля поднимают.