— Ну разумеется прав. Очень рад, что ты это наконец осознала. А какие именно слова имеются в виду?

— Ну, помнишь, ты предлагал уехать во Владивосток?

— Ой…

— Поехали. Как только ты окрепнешь — сразу поедем. Подальше от этого всего. От Зиновьевых, Серебряковых, Парвати…

— От себя не уедешь, Тань.

— Я и не хочу уезжать от себя! Мы меня полностью устраиваем! Но у нас скоро появятся дети, и как им жить в этом вот всём⁈ Я устала. Мне надоело. Я боюсь. Давай уедем, Саша!

— Танюш, повторяю: куда бы мы ни поехали, себя мы возьмём с собой. Во Владивостоке тоже начнётся какое-нибудь безумие, центром которого окажемся мы, и, быть может, мы ещё с нежностью вспомним Зиновьева. Нет уж… Слушай мудрого Серебрякова: ехать куда-то нужно за приключениями, а не за покоем. Покой следует искать внутри себя.

— Ну и сколько это будет продолжаться⁈

— Вот тут ты права. Пора заканчивать.

— Что заканчивать? Саша, ты лежишь в постели с пулевым ранением.

— Ревнуешь?

— Да фр же на тебя, в конце-то концов!!!

Ранение было не таким уж страшным, особенно в контексте магии мельчайших частиц, сосредоточенной в руках целителя. Леонид навещал меня по три раза в день и помогал тканям восстанавливаться. Вставать и ходить я начал в первый же день. На второй ел нормальную еду. На третий испытал новое для себя желание покачать пресс. И Леонид мне сей процесс дозволил.

— Изумительно, — сказал я, делая подъёмы корпуса лёжа на полу. — Никогда не любил физических упражнений, а сейчас вдруг потянуло.

— Видимо, связано с ранением. Ощутили свой организм хрупким и уязвимым, и теперь хотите сделать его крепким.

— Точно. Вот накачаю шесть кубиков, чтоб пули отскакивали!

— Смейтесь-смейтесь, да только именно таким образом ваше бессознательное и рассуждает, если можно так выразиться. Но что вы всё-таки думаете насчёт Зиновьева? Магия Ананке! Это ведь смертный приговор. Разве у вас нет выхода на Елизавету Касторовну? Разве вы не можете уже прикончить его одним щелчком пальцев? И в таком случае, почему вы медлите?

Серебряков, этот надёжный, как лом, человечище, распространил среди знакомых строго ту часть полученной информации, которую было можно. Про то, что я — тоже маг Ананке, не знал более никто. И не узнает, я уверен. Даже если Серебрякова напоить и загипнотизировать, он скорее разобьёт себе голову об стену, чем выдаст мою тайну.

— Леонид, вы себе представляете, что такое эта магия?

— Слабо… Как-то меняют судьбу, подстраивают всяческие случаи…

— Маг Ананке может сделать примерно всё. Вообще всё. Пусть ценой жизни или даже полного исчезновения души, но — может. Как чисто технически выглядит арест такого человека — я не знаю. Шлёпнуть его по-тихому тоже не выйдет, его охраняет фамильяр четвёртого ранга.

— Вас, позвольте напомнить, тоже охраняет фамильяр четвёртого ранга, однако это не помешало шальной пуле поразить ваш организм. И я вас уверяю: у специалистов из магической управы найдутся способы совладать с Зиновьевым.

— Найдутся, — пропыхтел я, закончив подход. Мышцы пресса с радостью гудели от нагрузки. — Да только не факт, что сразу сработают. Может полечь много народу. Если сразу не выйдет, Зиновьев может скрыться и из подполья наколдовать такого…

— Александр Николаевич, вы рассуждаете за людей, чья работа — справляться с такими трудностями! Напоминаете мне моего отца. Пожилой человек, куча болячек, но стоит ему предложить обследоваться, и единственный ответ: «Да что они мне там скажут!» — и рукой машет.

— А он у вас разве сам не целитель?

— Отец? Нет. Стихийник. Целительницей была мама, царствие ей небесное.

— Соболезную.

— Не стоит, это было давно. Так касаемо Зиновьева. Сдайте его уже, и дело с концом!

— Что сдавать, Леонид? Недавно в прокуратуру подбросили анонимку, что я — маг Ананке. Меня взяли, подержали, не нашли состава преступления и отпустили. По-вашему, Зиновьев настолько глуп, чтобы не подготовиться к подобному? Особенно если учесть, что анонимку эту он, судя по всему, сам и подкинул. Доказательств нет.

— Цирк какой-то, ей-богу. Но Елизавета Касторовна может ведь невидимо за ним последить?

— Может. И Килька её сразу почувствует.

— Проклятье!

Леонид вскочил и забегал по гостевой спальне. А я, передохнув, начал второй подход.

Разумеется, истинная причина того, что я не обращаюсь в магическую управу, была в другом. В нашем с Зиновьевым пакте. Пусть встать на сторону закона с точки зрения морали и нравственности даже хорошо. Но магия Ананке-то будет смотреть не с точкии зрения морали и нравственности, а с точки зрения нанесения вреда. В пакте ясно прописано, что любые доносы и провокации в категорию вреда входят.

Сукин сын оставил меня безоружным! А сам продолжает давить. Но одного он не учёл.

Когда в человека попадает пуля, и его буквально вытаскивают с того света, что-то в человеке меняется. Близость смерти бесследно не проходит. Трудно выразить словами, что именно становится другим. Но почему-то я сейчас, стиснув зубы, поднимаю корпус, заставляю непривычные к нагрузке мышцы гореть огнём. И думаю о том, как раз и навсегда прикончить Зиновьева. Не нарушив при этом ни буквы, ни духа нашего пакта.

Открылась дверь, вошёл Серебряков с каким-то подчёркнуто несчастным видом. Я воспользовался этим как предлогом прекратить тренировку. Поднялся на локте и вопросительно посмотрел на газету в руке друга.

— Что там такое, Вадим Игоревич?

— «Последние известия». Прочтите…

Тон был похоронным. Я взял газету, сел поудобнее, опершись спиной о борт кровати, и прочитал заголовок: «Проститутки ломают семьи!»

Дальше можно было, собственно говоря, и не читать. Но я пробежал взглядом. Приведу лишь один абзац, содержащий в себе всю суть статьи:

«Господин Серебряков с невестой, госпожа Кунгурцева с женихом и чета Соровских присутствовали на этом безобразном кутеже. Как результат, обе свадьбы со скандалом расторгнуты, а граф Соровский ныне съехал из дома и проживает у Серебрякова. О разводе пока ещё не слышно, однако факты говорят сами за себя. И после всего этого господа Аляльевы на голубом глазу заявляют, что собираются инвестировать в предприятие проституток. По их задумке приличные семьи должны будут ездить туда с целью проведения досуга. Что ж, похвальное начинание. С любопытством будем следить за развитием событий».

— Полагаете, Зиновьев к этому непричастен? — спросил Серебряков.

— Полагаю, нет. Всё это ведь было не так чтобы особо секретно. Раскопать довольно легко, что ребята и сделали. Молодцы, что сказать… Профессионалы.

— Жаль Аляльева. Он так загорелся этой идеей.

Аляльеву жаль не было. Он навестил меня у Серебрякова, разумеется, ничего не зная о ранении и полагая, будто я просто решил пожить у друга. К моменту его визита, собственно говоря, именно так всё уже и выглядело. Я полностью восстановился и чувствовал себя как никогда лучше.

— Люди болтают всегда, — заявил Кирилл Тимофеевич, сидя в гостиной. — Причём, болтают о самом худшем, что могут выдумать. Отступить, сдаться — значит, признать их правоту. Уж вам-то, Александр Николаевич, о сём должно быть хорошо известно! Вы сами подверглись такому остракизму, что страшно вспомнить. И что? Вышли в чистый плюс!

Я, разумеется, не сказал Аляльеву, что в плюс я вышел лишь потому, что все грязные слухи обо мне были порождены магией Ананке и, как следствие, довольно быстро развеялись, не имея под собой оснований. В данном же случае всё гораздо хуже. И мне очень интересно самому, как будут выходить в чистый плюс Аляльевы. Впрочем, в глазах Кирилла Тимофеевича горело пламя. Он всерьёз закусил удила и, должно быть, искренне верит, что и Стёпе это интересно.

Аляльев засиделся. Он сменил множество тем, охрип, погрустнел. Дело катилось к ужину. В конце концов Серебряков озвучил то, о чём думали все:

— Вас из дома опять выгнали?

— Что за постановка вопроса, Вадим Игоревич! Не выгнали. Я сам ушёл, не в силах терпеть гнусные выпады этой… мегеры. Ну да, вы меня раскусили. Я хотел остановиться, как прежде, у господина Соровского, но там нет, собственно, господина Соровского, а компрометировать его супругу я не посчитал возможным, хотя она бы, вне всякого сомнения, не отказала в приюте несчастному скитальцу, но приличия…