— Вы замыслили нечто грязное и низкое. Я заинтригован.

— Знал, что на вас можно положиться. Как вы смотрите на то, чтобы составить сложнейшее зелье, практически безвкусное и оказывающее ментальное воздействие?

— Сложнейшее зелье… Вы, Александр Николаевич, даже представить себе не можете, что такое сложнейшее зелье! А то, о чём вы просите, это — так, разминка. Одна проблема: необходим менталист.

— Стефания Порфирьевна, вы окажете нам честь?

— Да, только делать необходимо на этой неделе. Я достигла седьмой ступени, и через неделю на меня наложат ограничивающие заклинания. Принесу присягу.

— Уже седьмая ступень? — поразился Серебряков. — Невероятно. Я достиг седьмой ступени только к выпуску.

— Источник, — напомнил я.

— Ах, да, Источник… Всё же немного грустно, Александр Николаевич. Чувствую себя немощным стариком, окружённым невероятно талантливыми детьми, которые настолько сильнее, что я для них даже не шутка, а вовсе не существую…

— Как вы можете говорить такое, Вадим Игоревич! — возмутилась Стефания. — Вы… Нет, я даже возражать на это не хочу. Потому как возражение означает, что есть хотя бы подобие разумного высказывания, а когда человек говорит нонсенсы, нет смысла с ним спорить!

На том и порешили.

Работы велись одновременно в двух направлениях. Вадим Игоревич предложил мне несколько вариантов, из которых мне понравилась статуя за авторством некоего Уильяма Рейд Дика, привезённая из Англии.

— Изумитесь, — сказал Серебряков небрежным тоном, — однако статую купил через третьи руки знакомый вам господин Бекетов, чтобы поставить у себя в саду. Однако взбеленилась супруга, взревновав к леди Годиве. Дело едва не дошло до развода. Теперь он пытается её продать.

— Надо брать, раз такое дело. Если статуя разрушает семью, наша задача — спасти эту ячейку общества.

— Ваша правда, Александр Николаевич. Что ж, я договорюсь.

Тем временем Прощелыгин с Вознесенской создали подходящее зелье и пинали балду в ожидании ключевого образа для финального штриха.

Статую изначально привезли к Серебрякову, потому как у него было больше пространства на территории, и можно было не волноваться о досужих взглядах. Именно там Прощелыгин с Вознесенской окончательно допилили зелье.

— Есть лишь один нюанс, — сказал Акакий. — Во время первого опыта статую он видеть не должен. Вернее, должен обнаружить её отсутствие. Тогда эффект будет сильным и долговечным, а иначе разум сразу же отметит диссонанс и начнёт бороться.

— Разума там не сказать, чтобы очень много… Но так и быть, усложним немного и без того сложную работу. Диль?

— Да, хозяин!

Килька так ничего и не понял.

В тот день, когда доставили подарок, он почувствовал присутствие Диль, быстро духовным образом метнулся по дому и не обнаружил её внутри. Хозяин велел оберегать от Диль только дом, поэтому Килька и успокоился.

Затем, пока Зиновьев бегал вокруг статуи, а вся прислуга таращилась в окна на диво дивное и чудо чудное, Килька таращился на фиолетовую птицу и полагал, будто видит Диль. Видел же он созданную Анной Савельевной иллюзию. А поскольку иллюзия подкреплялась тёплым ощущением присутствия поблизости чужого фамильяра, у него и мысли не возникло, будто что-то не так.

В то время как настоящая Диль быстро и ловко стащила несколько ящиков с шампанским из винного погреба (в случае Зиновьева этот погреб имело смысл именовать шампанским погребом, поскольку других напитков он там не держал) и заменила их точь-в-точь такими же, но с добавленным зельем. Действие которого от алкоголя и пузыриков обещало лишь усилиться до неимоверности.

Ну и последний элемент был самым простым в реализации. Когда наступила ночь, Диль аккуратно переместила статую в безопасное место и подождала, пока из дома выскочит Зиновьев. Убедившись, что он носится за галлюцинацией, и Килька больше встревожен состоянием хозяина, чем происходящим во дворе, она вернула статую и, понаблюдав ещё немного за представлением, удалилась.

— Ки-и-илька-а-а-а! — заорал Зиновьев на десятое утро.

— Да, хозяин?

— Помоги! Ноги не шевелятся…

В этот раз он как-то особенно долго и сладко выспался в обнимку с бронзовой красавицей, так, что даже не мог теперь слезть с бронзового коня.

Килька, разумеется, оказал всю возможную помощь и даже отволок голого хозяина в спальню. Где тот спрятался под одеяло и захныкал.

— Не могу так больше, Килька. Что за колдовство?

Увы, почувствовать зелье в шампанском Килька смог бы только если бы его попробовал. Однако хозяин никогда не позволял фамильяру пить это особо дорогое и качественное пойло. Ему не требовались собутыльники.

— Не знаю, хозяин. Одно несомненно: во всём виноват Соровский.

— Это и без тебя ясно, дурак! Статуя… Продай её немедля! Нет, не продавай. Уничтожь её, в пыль обрати! Нет, не тронь, я люблю её.

Килька с ужасом смотрел, как к легендам о троянском коне и леди Годиве добавляются мотивы Пигмалиона и Галатеи. Он ощущал неоправданную перегруженность образа подтекстом, перебор с символизмом, но ничего не мог поделать. Хозяин запретил трогать статую последним приказом.

По правде сказать, мы с Диль уже неделю обсуждали, как бы изъять ящики обратно. Шутка вышла за изначально обозначенные пределы практически сразу. В планах было поиздеваться над Зиновьевым, опозорить его, но никак не угробить. Мы же не думали, что он будет ночевать на холодном бронзовом коне в чём мать родила. Как говорится: заставь дурака богу молиться…

Но, к счастью, случай избавил нас от необходимости проводить сложную и опасную операцию.

В тот день Зиновьев проснулся как обычно, переместился к себе в постель и затребовал от Кильки газеты и завтрак. Килька исполнил всё в лучшем виде, газет принёс целый ворох. Тут были, разумеется, оба местных издания и несколько московских. Зиновьев тосковал по столице и выписывал полюбившиеся газеты оттуда, невзирая на приличную задержку. Ему хотелось быть в курсе событий, чтобы по возвращении немедленно окунуться в их гущу. Вероятно, Зиновьев изначально не планировал так сильно задерживаться в Белодолске. Хотел быстренько его покорить, сверкнуть столичным лоском в провинции, утереть нос выскочке Соровскому и отчалить обратно, туда, где основной движ. Но сложилось как сложилось.

Начал Эмиль Германович с «Лезвия слова», где прочитал, что господин Зиновьев, согласно свидетельству соседей, судя по всему, допился до белой горячки. Ежедневно с хохотом бегает голышом по своей территории, с кем-то разговаривает, а затем лезет на статую и непотребным образом её тискает, постепенно засыпая.

Зиновьев вскочил с постели, сбросив поднос с завтраком, и в ярости заорал, заметался по комнате. Позор! Ночной кошмар Зиновьева — позор! И этот кошмар теперь был явью. Провинция смеялась над ним! Возможно ли унижение более страшное⁈

Статья настолько потрясла Зиновьева, что в этот день он не пил шампанского и спал спокойно. Часов до трёх ночи. А потом его разбудил крик:

— Шлюха!

Зиновьев рывком поднялся и сел в постели, недоумевая, где шлюха, и почему он не в курсе ситуации. Крик повторился и развил мысль:

— Прош-ш-штитутка! Ишь! Шишками тут тряшёт, шалава поджаборная!

Зиновьеву стало до смерти интересно посмотреть, как подзаборная шалава трясёт шишками. Много он всякого в жизни видал, но от такого пока что Господь берёг.

На балконе уже стоял Килька, в задумчивости глядя, как по двору зигзагами перемещается кухарка, немолодая женщина, отчаянно шепелявящая. В правой руке она держала бутылку шампанского, к которой временами прикладывалсь. Потом грозила кулаком в пустоту и костерила на чём свет стоит некую распутную девицу, которая, согласно кухаркиным представлениям, перемещалась по двору, безбожно красуясь соблазнительными прелестями.

— Блудодейштвовали ш тобой цари жемные! — разорялась кухарка. — А в чаше твоей нечиштота мержошти и блудодейштва! Мать блуднишам и мержоштям жемным!