— Дорогая, папа опять говорит не относящиеся к делу глупости. Дело не в Мережковских. Господин Четвергов — стихийный маг из небогатого рода…

— «Небогатого»! Да они погрязли в долгах!

— Денис, помолчи! Дорогая моя, пойми: в случае свадьбы отец, разумеется, выделит хорошее приданное, но бедность ведь никогда не является следствием случайного стечения обстоятельств. Четверговы из поколения в поколение демонстрировали полнейшее неумение вести дела. Он промотает приданное, и что дальше? Будешь ждать наследства? А когда закончится и оно? Допускаю, что на ваш век хватит, но ваши дети? Внуки? Они ведь понесут на себе клеймо этого проклятья.

— Какого проклятья, матушка?

— Проклятья бедности. Неумения распорядиться своей жизнью как подобает.

— Да как вы можете так говорить о человеке, которого даже не знаете лично!

— Как раз поэтому и можем, — перехватил инициативу отец. — Нам не застилает взора эмоция, как тебе.

— Нет у меня никакой эмоции!

— Отчего тогда ты вся покраснела? Мы уже почти приехали, Господи, приведи себя в порядок! Нина, дай ей пудреницу, или что там… Дочь, только не говори, что ты умудрилась влюбиться в этого голодранца! Если зашло так далеко, то придётся перевести тебя в академию на Побережной. Там, по крайней мере, ты совершенно точно будешь окружена исключительно людьми своего круга.

— Вы же не успели натворить глупостей? — спросила мама, передавая дочери пудреницу. — Ах, Господи, я знаю, что нравы сейчас стали гораздо проще, но всё-таки… С этим…

Глядя на себя в зеркальце, Елена вообразила, как творит глупости с Четверговым.

— Она опять краснеет… — с оттенком безысходности сказал отец. — Я завтра же займусь переводом.

— Ты не посмеешь, папа! — Елена захлопнула пудреницу и устремила гневный взгляд на отца.

— Я? Не посмею⁈ — Отец расхохотался.

— Не посмеешь! Потому что я совершеннолетняя, и ты не имеешь никакого права решать за меня, где мне учиться.

— Может, конечно, и так, но плачу за твоё обучение пока что я. Могу перестать.

— И ославить себя на весь Белодолск?

Отец мигом помрачнел.

— Что ты себе позволяешь, дочь? Из-за какого-то оборванца из глуши готова плюнуть в лица своих родителей?

— Он не оборванец! И никому я не плюю в лица. Вам следует понять, что сфера моих сердечных дел касается первым и главным образом меня и господина Четвергова! Теперь, после ваших ужасных слов, это уже просто вопрос принципа!

К счастью, в этот момент карета остановилась, и кучер сообщил, что приехали.

— Дома поговорим, — проскрипел сквозь зубы отец. А мама только покачала головой с таким видом, будто дочь её разочаровала совершенно.

Обед проходил в совершенно скучной обстановке. За огромным столом на расстоянии полёта футбольного мяча друг от друга сидели господин Зиновьев, Елена и её родители. Мужчины вели оживлённый разговор об акциях и перспективах развития города, края, страны, мира. Мама время от времени хвалила мастерство кухарки. Зиновьев услужливо пояснял, как именно на стол попали экзотические морепродукты (Килька наловил).

У Елены совершенно не было аппетита, поэтому она вскоре встала, извинилась и вышла из столовой. Был лишь один плюс в этой отвратительной ссоре с родителями. Воробьёва до такой степени разозлилась, что уже даже не испытывала никакого страха по поводу своей миссии.

Она шла, бросая по сторонам быстрые взгляды. Оказавшись в уборной, сунула руку за пояс, которым было утянуто платье на талии, и достала оттуда компас.

Стрелка вертелась с неравномерной скоростью. Подумав, Воробьёва развернула его в другую плоскость, и стрелка ожидаемо указала наверх, чуть подрагивая.

— Ну и ладно, — буркнула себе под нос Елена. — Пойду и посмотрю. Скажу, что-то померещилось. Что они мне сделают?

Шпионажа Кильки она не боялась. Диль, спрятанная в медальоне, смогла бы почувствовать его присутствие и дать сигнал. Мы опытным путём выяснили, что Диль изнутри может повышать или понижать температуру амулета. Сейчас температура была равна температуре тела.

Спрятав компас, Елена покинула уборную и по лестнице, пижонисто застеленной алой ковровой дорожкой, поднялась на второй этаж. Бо́льшую его часть занимало пустое пространство. Зиновьев, по свидетельству Диль, имел обыкновение по утрам ходить по этому пространству взад-вперёд с бокалом шампанского и генерировать наполеоновские планы по захвату мира. Спальня, библиотека и ещё какая-то лабуда начинались за дверью, которая была закрыта на замок.

Елена вновь достала компас. Стрелка уверенно указала на притаившуюся за тюлевой занавеской балконную дверь.

Хмыкнув, Елена откинула задвижку и вышла на свежий воздух.

Чемодан стоял здесь.

Как и любой русский человек, Зиновьев был склонен к тому, чтобы выносить ставшие ненужными вещи на балкон. Вид вещей зависит от уровня и стиля жизни. У кого-то это старый холодильник, треснувший сноуборд, ящик с игрушками, оставшимися от выросших детей. У кого-то — чемодан с золотом.

Диль трижды разогрела и остудила медальон, подав условный сигнал: «Вижу, готово, можно уходить».

Елена немного поколебалась. Как она объясняла впоследствии, в её растерзанной душе некоторое время пребывало желание спереть из чемодана один слиточек. Не корысти ради, а токмо ради научных целей.

И тут произошло событие просто неслыханное, вопиющее и невероятное. Зиновьев появился вовремя и, вполне возможно, спас жизнь незадачливой студентке.

— Я был обеспокоен вашим длительным отсутствием, госпожа Воробьёва, и решил, что вы заблудились, — сказал он, выходя на балкон.

Врал безбожно. Воробьёва и пяти минут не отсутствовала. Уж к возрасту пятьдесят с плюсом невозможно не знать, что беспокоиться об ушедшей в туалет даме надо начинать не раньше, чем через минут двадцать. Через полчаса — идти искать. Скорее всего, в доме были установлены какие-либо магические средства оповещения.

— Прошу простить, мне хотелось подышать свежим воздухом, а выходить на улицу я посчитала странным и неуместным, — сказала Елена, которая за сегодняшний день прокачала умение врать до таких высот, что смогла бы, наверное, обмануть самого дьявола своим небрежным тоном, в который подпустила ровно те нотки, которые, по её мнению, были там нужны. И Зиновьев их разгадал.

— Семейные неурядицы? — спросил он, встав рядом.

— Чистая ерунда, однако настроение было испорчено. Прошу, не принимайте на свой счёт. Я сейчас вернусь за стол и буду вести себя как ни в чём не бывало.

— Нисколько в вас не сомневаюсь. Однако меня привело к вам не только беспокойство. Я хотел кое-что сказать.

— Что же? — недоуменно вскинула брови Воробьёва.

— Это… Это будет тяжёлый разговор. Не хотите ли шампанского?

— Нет, благодарю.

— Килька! Бокал шампанского мне.

На балконе появился фамильяр без бокала и грустно посмотрел на Зиновьева.

— Вы уверены, хозяин? С утра накидываться изволите, а врач же ясно говорил…

Зиновьев побагровел, глаза полезли на лоб.

— Ты! Да как ты смеешь обсуждать мои приказания⁈

Килька исчез и миг спустя появился с бокалом. Зиновьев буквально вырвал его из руки фамильяра, чудом умудрившись не расплескать. И пригубил с видом знатока. Килька молча исчез, видимо, окончательно умыв руки по поводу здоровья своего хозяина.

— Я хотел поговорить о господине Соровском. — Как и всякий алкаш, Зиновьев, едва коснувшись любимого пойла, сразу же обретал чудесным образом полнейшее успокоение. — В последнее время я вёл некоторое расследование… Понимаете, мне не давал покоя образ этого человека. Слишком хорошего и благородного для нашего века, как будто бы совершенно безупречного. Я давно живу на свете и, признаться, не верю в бескорыстие, в честность…

— Но ведь вы же сами именно такой, — выдала окончательно осмелевшая Воробьёва. — Честный, бескорыстный…

— Увы, госпожа Воробьёва, увы. Я — самый эгоистичный человек из всех, кого вы встречали. Всё, что меня интересует, это преклонение и восхищение. Ради них я и занимаюсь тем, что вы все считаете бескорыстным. И я этого особенно не скрываю… В отличие от господина Соровского. Одним словом, я заподозрил, что с ним не всё чисто, и начал исследовать вопрос. То, что мне открылось, ужаснуло меня.