— Ой, надо же, кто в очереди стоит! — громко, с визгливой издевкой протянула она, оглядывая меня с ног до головы. — Наша благородная брошенка! Ну и как живется в бабушкиной развалюхе, Елизавета Дмитриевна? Потолок на голову еще не рухнул? Слышала я, вы там на суп копейки считаете! Так жалко смотреть на стареющих женщин, которые из гордости тащат детей на помойку, пока их бывшие мужья живут в роскоши!

В магазине воцарилась гробовая, звенящая тишина. Мужики нахмурились, женщины за прилавком замерли. Все взгляды скрестились на нас.

Я не отвела глаз. Не сжалась, не покраснела.

Я медленно сделала шаг вперед. Мое пальто мягко колыхалось при ходьбе, каштановые локоны красиво лежали на плечах, а лицо, освещенное дневным светом из окна, дышало абсолютным, царственным спокойствием. На моих губах появилась легкая, едва заметная улыбка.

— Знаете, Ольга Сергеевна, — мой голос прозвучал тихо, но чисто и отчетливо, заполнив каждый уголок затихшего магазина. — Настоящее человеческое счастье не измеряется квадратными метрами чужих кирпичных домов. И женское достоинство не купишь за золотые браслеты, оплаченные чужими долгами и слезами рабочих, у которых украли зарплату.

Ольга побледнела, отшатнувшись назад.

— Я сплю спокойно, — продолжала я, глядя ей прямо в расширенные от страха зрачки. — Потому что зарабатываю на хлеб своим умом и своими руками, спасая людей. А вот сможете ли вы спать спокойно, когда придет время отвечать за всю ту грязь, которую вы принесли в чужой дом? Сомневаюсь. Так что оставьте свою жалость себе, деточка. Скоро она вам очень сильно пригодится.

В магазине послышался одобрительный гул. Продавщица Люба громко хмыкнула, пряча улыбку, а один из пожилых трактористов громко буркнул:

— В точку, Дмитриевна! Умыла вертихвостку!

Это было сокрушительное, абсолютное поражение. Ольга поняла, что ее дешевая попытка устроить публичную казнь обернулась ее собственным публичным позором. Вся ее наглая самоуверенность лопнула, как мыльный пузырь, уступив место слепой, бабьей истерике.

— Ах ты… тварь! — завизжала она, окончательно теряя человеческий облик.

Ольга в ярости замахнулась своей тяжелой кожаной сумкой с острыми металлическими пряжками, намереваясь со всей силы ударить меня по лицу.

Женщины в очереди испуганно ахнули. Я не успела даже отступить назад — тяжелая сумка уже летела мне прямо в висок.

И в эту секунду воздух рассек резкий свист.

Огромная, сильная мужская ладонь в поношенной кожаной перчатке молниеносно, как стальной капкан, перехватила тонкое запястье Ольги в нескольких сантиметрах от моего лица.

Удар был остановлен намертво.

Ольга взвизгнула от боли и неожиданности. Сумка с грохотом выпала из ее пальцев, ударившись о деревянный пол.

Я медленно подняла глаза.

Рядом со мной стоял Давид.

Он был в своей зеленой штормовке, расстегнутой на груди. Его высокая, мощная фигура буквально заслонила меня от нападавшей. Но страшнее всего было его лицо. Спокойный, мягкий сосед-плотник исчез. Перед нами стоял беспощадный, смертельно опасный мужчина. Его серые глаза горели таким ледяным, убийственным бешенством, что у меня перехватило дыхание, а Ольга под его взглядом мгновенно обмякла, задрожав всем телом.

— Еще одно движение в сторону Елизаветы Дмитриевны, — тихо, замогильным басом произнес Давид, сжимая ее запястье так, что хрустнули мелкие суставы, — и ты уедешь из этого села в автозаке прямо сегодня. Ты меня поняла, дрянь?

Ольга испуганно закивала, из ее глаз брызнули слезы настоящего, животного ужаса.

Давид брезгливо разжал пальцы, оттолкнув ее руку. Ольга схватила свою сумку с пола и, спотыкаясь на каблуках, в панике выбежала из магазина, громко всхлипывая.

В магазине снова стало тихо. Давид медленно повернулся ко мне. Его лицо в ту же секунду преобразилось: ледяная ярость растаяла, сменившись бездонной, нежной тревогой.

— Вы целы, Лиза? — тихо спросил он, бережно касаясь моего плеча.

— Цела, Давид… — выдохнула я, глядя в его прекрасные, родные глаза. — Спасибо вам.

Он мягко улыбнулся мне на глазах у всего затихшего магазина, и в этот момент я окончательно поняла: рядом с этим мужчиной мне больше никогда и ничего не будет страшно.

(от лица Давида)

Морозный декабрьский воздух жег легкие, но даже он не мог остудить ту раскаленную, бешеную лаву, которая бурлила у меня в крови.

Я шел от сельского магазина к своей усадьбе широкими, стремительными шагами, едва замечая, как под тяжелыми подошвами рабочих ботинок со скрипом ломается наст. Пальцы правой руки до сих пор помнили мерзкое ощущение чужого, худого запястья, которое я перехватил за долю секунды до удара.

Перед глазами неотступно стояла эта сцена: побелевшее, прекрасное лицо Лизы, блеск металлической пряжки на занесенной кожаной сумке и безумные, налитые ядом глаза этой девицы.

Опоздай я на один шаг, задержись у входа в магазин на пару секунд — и эта дрянь рассекла бы Лизе висок. Моей Лизе. Женщине, за которую я без малейших раздумий переломал бы кости любому, кто осмелится сделать ей больно.

Я с силой толкнул калитку своего двора, прошел мимо дома и шагнул в полумрак столярной мастерской. Захлопнул за собой массивную дверь, накинул железный засов и прислонился спиной к шершавым, пахнущим смолой бревнам.

Дыхание вырывалось из груди тяжелыми, рваными клубами пара.

Я стянул перчатки, бросил их на край верстака и подошел к чугунной печке-буржуйке. Закинул в топку три сухих березовых полена, плеснул на угли керосина и чиркнул спичкой. Пламя жадно взревело, загудело в дымоходе, наполняя просторное помещение мастерской сухим, ласковым теплом и запахом горящей древесной коры.

Я опустился на деревянный табурет, сжал виски ладонями и закрыл глаза.

Сколько лет я не испытывал ничего подобного? Десять? Пятнадцать?

В моем привычном мире — мире небоскребов из стекла и бетона, закрытых заседаний совета директоров и многомиллионных контрактов — всё решалось бумагами, юристами, биржевыми котировками и хладнокровным расчетом. Там не было места открытой ярости. Там люди убивали друг друга улыбками, фальшивыми заверениями в вечной дружбе и поддельными подписями на договорах слияния.

Именно так со мной поступил мой лучший друг и деловой партнер Илья. Мы строили «Светлов Групп» с нуля, вместе ночевали на стройках в девяностые, делили каждую копейку. А потом в моей жизни появилась Карина — ухоженная, лощеная светская львица с холодными глазами, в которую я, дурак, влюбился на пороге сорокапятилетия.

Они спелись за моей спиной. Когда я попал в тяжелую аварию на трассе и две недели лежал в реанимации между жизнью и смертью, Илья с Кариной попытались переписать на подставные офшоры контрольный пакет акций моего медицинского холдинга. Они думали, что я не выкарабкаюсь.

Я выжил. Встал на ноги, заблокировал их счета, через суды и службу безопасности вышвырнул обоих из компании, оставив с копеечными отступными. Но внутри меня после той истории осталась лишь выжженная, мертвая земля. Я перестал верить людям. Перестал верить женщинам. Я видел в каждом человеке только скрытую корысть, жажду моих денег и циничный расчет.

Именно поэтому полгода назад я бросил всё на верного помощника Михаила и уехал в этот глухой, забытый богом Красный Яр. Купил старый дом на отшибе, надел поношенную штормовку и взял в руки рубанок. Я хотел тишины. Хотел понять, остался ли во мне хоть кусочек живого человека, или миллионер Давид Светлов окончательно превратился в бездушный финансовый механизм.

И здесь я встретил Лизу.

Я подошел к широкому окну мастерской, выходящему на соседний участок. Сквозь заснеженные ветви старых яблонь отчетливо виднелась маленькая прабабушкина изба Лизы. Из ее трубы в морозное небо вился тонкий, уютный дымок.

Я непроизвольно улыбнулся.

Лизавета…

Она появилась в моей жизни, как спасительный луч света в темном подвале. Я видел, как она приехала сюда — разбитая, преданная мужем, ограбленная до нитки, но не сломленная. Другая на ее месте закатила бы истерику, пошла бы по селу собирать сплетни или вернулась к мужу-изменнику ради сытой жизни. Но Лиза подняла подбородок и молча пошла обустраивать холодную развалюху.