— Давид, вы ранены! — я шагнула к нему, инстинктивно перехватывая его руку за запястье.

— Пустяки, — он попытался мягко высвободить руку, но я держала крепко. — На чердаке за ржавую проволоку зацепился, когда стропила осматривал. Царапина. Дома промою…

— Никаких «пустяков»! — мой голос прозвучал с непоколебимой профессиональной строгостью. — Я врач, Давид. Проволока была ржавой, в заброшенном чердаке полно инфекции. Риск столбняка колоссальный. Немедленно снимайте куртку и садитесь к столу. Я обработаю рану.

Давид удивленно посмотрел на меня своими серыми глазами, словно не ожидал такого напора от хрупкой женщины в домашнем халате. Но спорить не стал. Молча снял мокрую штормовку, оставшись в простом сером свитере, рукав которого он аккуратно закатал до локтя.

Я принесла свой медицинский чемоданчик, достала стерильный бинт, флакон с перекисью водорода, ампулу антисептика и зажим.

— Садитесь сюда, под лампу, — скомандовала я.

Давид послушно присел на деревянный стул. Его рука — крупная, сильная, покрытая густой сетью мелких шрамов и мозолей от тяжелой работы — легла на чистую салфетку, которую я постелила на стол. Рана на предплечье была глубокой, рваной, из нее продолжала сочиться темная кровь.

Я опустилась на стульчик рядом. Мои пальцы действовали уверенно, привычно. Я обильно смочила марлевый тампон перекисью водорода и прикоснулась к ране.

Шипение пены заставило Давида едва заметно вздрогнуть, его челюсти плотно сжались, но он не издал ни звука. Его серые глаза пристально, не мигая, наблюдали за моими движениями.

— Больно? — тихо спросила я, аккуратно очищая края раны от чердачной пыли. — Потерпите немного, сейчас самый неприятный момент будет. Нужно обработать антисептиком.

— Нормально, — его голос был низким, слегка хрипловатым. — Бывало и хуже. У вас очень легкие руки, Елизавета Дмитриевна.

Я подняла глаза и на мгновение встретилась с ним взглядом. Мы сидели очень близко. Я чувствовала тепло его тела, пахнущее морозом, свежими опилками и дождем. Его лицо было совсем рядом — суровые, правильные черты, мелкие морщинки у глаз, сильные губы. В его взгляде не было той скользкой, оценивающей похоти, которую я часто замечала у мужчин Макара. Было только глубокое, спокойное уважение и… какое-то странное, притягательное тепло.

Внутри меня, прямо под сердцем, словно лопнула тонкая ледяная струна, отозвавшись внезапной, сладкой дрожью. Пальцы мои на секунду замерли, удерживая марлевый тампон на его коже.

— Всё, — прошептала я, поспешно опуская глаза и возвращаясь к работе. — Сейчас наложу швы… Точнее, стяну пластырем, рана рваная, зашивать в таких условиях нельзя. Завтра придете ко мне в амбулаторию, я сделаю прививку от столбняка. Это обязательно, Давид. Обещаете?

— Обещаю, — тихо ответил он.

Я аккуратно наложила стерильную повязку, зафиксировала ее эластичным бинтом. Наши руки на секунду соприкоснулись — его большая, горячая ладонь накрыла мои пальцы, словно благодаря за помощь. Это короткое соприкосновение отозвалось во всем моем теле горячей, электрической волной.

Я поспешно убрала инструменты в чемоданчик, чувствуя, как щеки заливает глухой, девичий румянец.

— Ну вот и всё. Спасибо вам еще раз, Давид. Вы нас буквально спасли сегодня.

Давид поднялся, натянул свою влажную штормовку, бережно прижимая перевязанную руку к телу. Посмотрел на подпорку, затем на меня и тихо произнес:

— Спасать тех, кто этого достоин — не труд, Елизавета Дмитриевна. Спокойной ночи. Завтра я приду, как обещал.

Он забрал свой ящик с инструментами и тихо вышел, растворяясь в ночной снежной метели. А я осталась стоять у стола, прижимая ладони к пылающим щекам. В доме было тепло, печь весело гудела, но мое сердце билось так часто и шумно, словно я только что пробежала несколько километров под ледяным дождем. И этот бег мне впервые за долгое время очень нравился.

(от лица Давида)

Рука под плотной повязкой ныла глухо, в такт биению сердца. Я зашел в свой дом, запер за собой тяжелую дубовую дверь и прислонился спиной к косяку, глубоко вдыхая прохладный сухой воздух прихожей.

В доме пахло сухим деревом, олифой и едва уловимо — сосновым дымом от камина. Я стянул мокрую, отяжелевшую от снега штормовку, бросил её на вешалку. Закатал рукав серого свитера, разглядывая аккуратный, белый медицинский бинт на предплечье. Работа была сделана безупречно. Повязка сидела плотно, не стягивая кожу, но и не давая крови просочиться наружу.

Я поднес руку к лицу. От бинта всё еще пахло антисептиком, чистотой и едва уловимым, тонким ароматом лесных трав. Ее запахом.

Елизавета.

Я закрыл глаза, и перед моим мысленным взором снова возникло ее лицо в тусклом свете настольной лампы. Тонкие, правильные черты, упрямый подбородок и глаза — огромные, карие, глубокие, в которых застыла гремучая смесь из смертельной усталости, затаенной боли и невероятной, стальной гордости. Когда она держала мою ладонь своими прохладными, мягкими пальцами, обрабатывая рану, внутри меня словно провернулся заржавевший замок. Я давно не чувствовал этого — простого, чистого тепла человеческих рук. Рук, которые лечат, а не пытаются ухватить твой бумажник.

Я прошел в гостиную, бросил несколько поленьев в камин. Пламя жадно лизнуло березовую кору, наполняя комнату мягким, дрожащим светом. Мой дом снаружи казался обычной, неприметной сельской усадьбой, но внутри всё было сделано на совесть. Качественная мебель, хорошая сантехника, мощный генератор в подвале. Я мог позволить себе любой комфорт.

Потому что я не был простым строителем на пенсии, каким меня считали в Красном Яре.

Мое настоящее имя — Давид Игоревич Светлов. Я владелец крупного медицинского холдинга «Светлов Групп», одного из крупнейших в стране. Еще полгода назад моя жизнь состояла из бесконечных совещаний, перелетов, контрактов с семизначными суммами и вспышек фотокамер. У меня было всё, о чем мечтает обычный человек.

И всё это рухнуло в один день, когда мой ближайший друг и бизнес-партнер вместе с моей тогдашней невестой попытались переписать на себя контрольный пакет акций компании, подделав подписи на слиянии активов. Они думали, что я ослеп от любви и доверия. Я успел заблокировать счета, отстоял империю через суды, но внутри меня образовалась выжженная, мертвая пустыня. Я понял, что все эти люди — партнеры, друзья, женщины — любили не меня. Они любили «миллионера Светлова». Мой статус, мои деньги, мои возможности.

Я бросил всё на управляющих и уехал сюда, в Красный Яр. Официально — чтобы выкупить земли обанкротившегося колхоза под новый проект крупного реабилитационного центра, который бы сочетал современную медицину и целебную силу здешней природы. Неофициально — я просто бежал. Искал место, где смогу побыть обычным Давидом, человеком в старой куртке, руки которого помнят, как держать топор и рубанок.

Я купил этот дом на окраине, оборудовал мастерскую и начал присматриваться к местным.

Лизу я заметил в первый же день ее приезда. Я видел из окна своей мастерской, как старая «ГАЗель» Федора Маркина разгружалась у покосившегося забора. Видел, как эта хрупкая женщина в простом пальто молча, без слез и истерик, таскала тяжелые коробки с книгами. В селе слухи разносятся мгновенно. Я уже знал всю ее историю: про измену мужа-фермера с молодой учителкой, про его угрозы оставить её нищей, про её гордый уход с двумя детьми-подростками в эту полуразрушенную избу.

Она восхитила меня. Другая на ее месте осталась бы в теплом кирпичном доме, терпела бы унижения ради сытой жизни и статуса жены «лукового короля». Но Лиза ушла. Ушла с гордо поднятой головой, сохранив свое человеческое достоинство.

Я засунул руку в карман джинсов и достал небольшую, слегка помятую и влажную фотографию.

Я нашел ее вчера днем у калитки ее двора, в подтаявшем грязном снегу. Видимо, она случайно выпала из какой-то коробки во время их хаотичного переезда, и на нее успели наступить тяжелым рабочим сапогом. Я подобрал ее, очистил от грязи и принес домой.