Я держала в руках свою кружку, грея пальцы о горячую глину.

— Вы очень изменились, Елизавета Дмитриевна, — тихо произнес Давид, внимательно глядя на меня через стол. — За эту неделю. В вашу первую встречу у калитки вы казались… совсем хрупкой. Словно вас придавило тяжелой плитой. А сейчас в вас появилась какая-то удивительная, мягкая сила.

Я грустно улыбнулась, глядя на пар, поднимающийся от чая.

— Человек ко всему привыкает, Давид. Жизнь заставила распрямить спину. У меня дети, амбулатория. Мне некогда ломаться. Да и, честно говоря, я только здесь поняла, насколько устала быть тенью своего бывшего мужа.

— Вы никогда не были его тенью, — мягко, но настойчиво возразил он. — Вы были его опорой. Просто он оказался слишком глуп, чтобы это понять.

Он протянул руку через стол. Его большая, теплая ладонь мягко, почти невесомо легла на мои пальцы, сжимавшие кружку. Его прикосновение было настолько бережным, словно он боялся спугнуть меня.

Давид аккуратно повернул мою ладонь тыльной стороной вверх. На моих пальцах отчетливо виднелись мелкие царапины от вчерашней работы, кожа была сухой, покрасневшей от холодной воды и золы.

Он бережно провел своим большим пальцем по моим огрубевшим суставам. Его прикосновение отозвалось во всем моем теле сладкой, томительной дрожью, от которой перехватило дыхание.

Давид поднял глаза, и его серый, глубокий взгляд проник мне в самую душу.

— Такие руки должны лечить, Елизавета Дмитриевна, — тихо, с невыразимой нежностью произнес он. — Лечить и дарить жизнь. А не таскать тяжелые мешки на складах и колоть дрова в холодном доме. Вы заслуживаете того, чтобы вас берегли.

В этот момент мое сердце сделало огромный, болезненный удар и затихло. Эти слова — простые, теплые, полные искренней заботы — растопили последние осколки льда в моей израненной душе. Макар всю жизнь требовал от меня работы, силы, выносливости, воспринимая мою помощь как должное. А этот почти незнакомый мужчина смотрел на мои натруженные руки с уважением и желанием защитить.

Я не убрала руку. Мы сидели в тишине теплой избы, глядя друг другу в глаза, и между нами медленно, но неотвратимо рождалось что-то новое, чистое и бесконечно прекрасное. Мое прошлое окончательно уходило, оставляя место для настоящего счастья.

Дни медленно катились к зиме, укрывая Красный Яр плотным, пушистым покрывалом первого настоящего снега. Морозы крепли, но в нашей маленькой избушке благодаря заботе Давида и Федора было тепло и сухо. Печь работала исправно, балка больше не трещала, а в дровянике высилась аккуратная поленница березовых дров.

Амбулаторная смена теперь пролетала незаметно. Местные жители, заметив перемены в моей жизни, стали относиться ко мне с еще большим уважением и деликатностью. Никто не лез в душу с расспросами об измене Макара, зато на моем столе в кабинете то и дело появлялись то баночка домашних огурцов, то пучок сушеной брусники, то свежие яйца от благодарных пациентов.

А по вечерам в нашей теплой избе правила бал баба Агафья.

— Так, Дмитриевна, садись к столу, не егози, — строго скомандовала она, водружая на клеенку большую глиняную миску, от которой поднимался густой, ароматный пар. — Хватит себя изводить. Муж ушел — не жизнь закончилась. Пора из ломовой лошади обратно в бабу превращаться. Ну-ка, наклоняй голову.

В миске томился крутой отвар из цветов липы, ромашки и листьев мяты. Запах стоял невероятный — медовый, сладкий, напоминающий о жарком деревенском лете. Агафья бережно накрыла мою голову большим махровым полотенцем, отрезая меня от внешнего мира и погружая в это плотное, душистое тепло.

— Дыши глубже, деточка, дыши, — раздавался ее мягкий, убаюкивающий голос из-за плотной ткани. — Липа кожу разгладит, ромашка усталость снимет, а мята дурные мысли из головы выветрит. Женщина ведь как земля — если за ней не ухаживать, она сохнет и трескается. А как польешь теплой водичкой, приласкаешь — так она сразу цветами исходит.

Я сидела, зажмурив глаза, вдыхая целебный пар, и чувствовала, как вместе с каплями пота с моего лица уходит накопленная годами тяжесть. Каждое дыхание возвращало мне ощущение собственной ценности.

Когда через пятнадцать минут Агафья сняла полотенце, лицо мое горело приятным, живым жаром. Старушка удовлетворенно кивнула и протянула мне небольшую баночку с густым золотистым кремом.

— А это мазь моя особая, на козьем жире, меду и прополисе замешана. Руки свои смазывай на ночь густо, да варежки хлопковые надевай. Через три дня кожу твою не узнаешь — мягкая станет, как у младенца. Хватит в грязи копаться, Дмитриевна. Твои руки людей лечат, они чистоту и нежность любить должны.

Я послушно втерла ароматную мазь в кожу рук. Она впитывалась мгновенно, даря невероятное ощущение мягкости и затягивая мелкие трещинки на суставах.

Через неделю я решилась на то, чего не делала уже очень давно. Во время поездки в районный центр на закупку медикаментов для амбулатории я зашла в небольшой, уютный магазин женской одежды и заказала по каталогу трикотажный костюм.

Когда посылка пришла на почту Красного Яра, я забирала ее с бьющимся сердцем. Дома, дождавшись, пока дети уйдут помогать Агафье по хозяйству, я аккуратно разрезала скотч и достала костюм.

Он был прекрасен. Мягкий, плотный трикотаж благородного лавандового цвета. Простые, прямые брюки на мягкой резинке и свободный джемпер с мягким воротником-хомутом. Ткань оказалась удивительно нежной на ощупь, струящейся и теплой.

Я быстро разделась, натянула брюки, набросила джемпер. Костюм сел идеально, мягко облегая мою фигуру, которая за последнее время заметно постройнела. Оказалось, что у меня по-прежнему тонкая талия, аккуратные бедра и красивая линия плеч. Куда только делась та бесформенная баба в старых кофтах, которую Макар привык видеть дома? Ее больше не было.

Я прошла в ванную, вымыла голову душистым шампунем и решила сделать то, на что не отваживалась много лет. Я не стала собирать влажные волосы в свой привычный, жесткий и тугой медицинский пучок, который всегда делал мое лицо строгим и сухим. Вместо этого я высушила их теплым феном, позволяя густым, каштановым локонам свободно рассыпаться по плечам.

Волосы блестели, мягко обрамляя лицо, на котором благодаря рецептам Агафьи больше не было серых теней усталости. Кожа разгладилась, щеки порозовели, а в карих глазах вместо вечной тревоги появилось спокойное, глубокое свечение уверенной в себе женщины.

Я сделала легкий, почти незаметный макияж: чуть подкрасила ресницы, нанесла на губы нежно-розовый блеск.

Посмотрела на себя в зеркало. И впервые за много лет улыбнулась своему отражению — искренне, кокетливо, по-женски. Из зеркала на меня смотрела красивая, элегантная сорокапятилетняя женщина, в которой не было и следа прежней забитой бытом «ломовой лошади». Жизнь возвращалась ко мне крупными, чистыми глотками.

В прихожей зашуршала дверь — дети вернулись от Агафьи.

— Мама, мы пришли! — Вера вбежала в комнату, на ходу расстегивая куртку, и вдруг замерла на пороге.

Ее рюкзак тихо сполз с плеча на пол. Дочь округлила глаза, прижав ладошки к лицу, и застыла, не в силах вымолвить ни слова. За ее спиной показался Антон. Сын тоже остановился, его обычно хмурое подростковое лицо вдруг озарилось широкой, искренней улыбкой. Он молча одобрительно кивнул мне, и в его глазах я увидела такую колоссальную гордость за мать, что у меня перехватило дыхание.

Вера медленно подошла ко мне, словно боялась, что я — прекрасное видение, которое растает от одного прикосновения. Она протянула руку, робко потрогала мягкий лавандовый рукав моего джемпера, затем посмотрела снизу вверх на мое лицо, обрамленное блестящими локонами.

— Мамочка… — прошептала она, и в ее глазах заблестели слезы восторга. — Ты… ты такая красивая. Настоящая принцесса.

Она прижалась ко мне, обняв за талию, и тихо, так, чтобы Антон в прихожей не услышал, прошептала мне в плечо: