Она развернулась, громко цокая каблучками домашних тапочек, взбежала на второй этаж и с грохотом захлопнула дверь спальни.

Я остался стоять посреди холодной, грязной кухни. В ушах звенело ее презрительное: «Старик… На кой черт ты мне сдался».

В этот момент передо мной словно вспыхнуло лицо Лизы. Моей Лизы, которая двадцать лет назад, когда у нас не было даже нормальной кровати и мы спали на матрасе на полу, никогда ни единым словом не упрекнула меня в бедности. Которая варила вкуснейшие супы из ничего, грела мои замерзшие руки своим дыханием и говорила: «Ничего, Макарушка, мы со всем справимся, я с тобой».

Боже, какой же я идиот…

Я побрел в свой рабочий кабинет — крошечную комнату на первом этаже, где раньше работала Лиза. Здесь всё напоминало о ней: аккуратные стопки медицинских журналов на полках, запах сушеной мяты, ее старый деревянный органайзер для ручек. На столе высилась гора неразобранной почты, которую почтальонка принесла еще вчера.

Я опустился в кресло, схватился за голову и тяжело застонал.

Мой взгляд упал на плотный белый конверт с гербовой печатью и крупными синими буквами: «Федеральная Налоговая Служба РФ. Срочно. Требование об уплате недоимки и штрафов».

Я дрожащими пальцами разорвал бумагу.

Внутри лежал официальный акт налоговой проверки.

Налоговая инспекция признала недействительными мои фиктивные расходы на «удобрения» и «упаковочные материалы», которые я списывал в прошлом месяце, чтобы снять наличку на подарки Ольге и новый телефон. Все мои отчеты, которые я пытался составлять сам без Лизы, пестрели грубейшими ошибками.

Итого к доначислению: налог на прибыль, НДС и штрафные санкции на общую сумму 1 450 000 рублей. Срок добровольного погашения — 5 рабочих дней. В случае неуплаты — арест всех банковских счетов, имущества и залоговой недвижимости.

Листок выпал из моих ослабевших пальцев на заваленный пыльными бумагами стол.

Один миллион четыреста пятьдесят тысяч. Плюс триста тысяч штрафа за сгнивший лук. Плюс кредит за новый трактор и дом, который был заложен в банке.

Земля ушла у меня из-под ног. Воздух в кабинете стал густым и тяжелым, как свинец. Я был банкротом. Полным, абсолютным, раздавленным банкротом. Через пять дней ко мне придут судебные приставы, опечатают склады, заберут пикап и выставят этот дом на торги.

Я сидел в полумраке, глядя на гербовую бумагу, и впервые за последние двадцать лет по моим щекам покатились крупные, горячие слезы бессилия и ужаса. Мое «луковое королевство» рухнуло, похоронив меня под своими обломками. И спасти меня из этой пропасти могла только одна женщина в мире. Женщина, которую я сам, своими собственными руками, две недели назад вышвырнул на улицу с двумя детьми.

Декабрьское солнце стояло высоко над заснеженными крышами районного центра, заливая город ослепительным, морозным светом. Воздух был настолько прозрачным и звонким, что скрип снега под подошвами моих сапог казался громким, почти торжественным.

Я поправила воротник своего темно-серого шерстяного пальто, плотно сидевшего по фигуре, и взглянула на отражение в стеклянных дверях здания районного суда.

На меня смотрела красивая, собранная женщина. Благодаря травяным паровым ванночкам и мазям бабы Агафьи кожа моего лица светилась здоровым, ровным румянцем, без единого намека на былые серые тени усталости. Каштановые волосы мягкими, блестящими волнами лежали на плечах, слегка припорошенные редкими снежинками. Легкий макияж подчеркивал глубину карих глаз. Я не пыталась молодиться или выглядеть вызывающе. Это была спокойная, благородная красота сорокапятилетней женщины, которая наконец-то сбросила с плеч непосильный чужой груз.

Внутри здания суда пахло старой бумагой, типографской краской, казенной хлоркой и пыльным теплом чугунных радиаторов. В длинном коридоре третьего этажа было душно. Я присела на деревянную скамью у кабинета с табличкой «Мировой судья судебного участка № 2».

До назначенного времени оставалось десять минут.

Я сидела, положив руки в кожаных перчатках на колени, и прислушивалась к своему внутреннему состоянию. Там не было ни страха, ни злости, ни той разрывающей сердце боли, которая душила меня месяц назад на темном чердаке. Была только чистая, звенящая пустота, готовая заполниться новой жизнью.

В конце коридора послышались тяжелые, торопливые шаги.

Из-за угла буквально вылетел Макар.

Он бежал, на ходу застегивая пуговицы зимней куртки, и выглядел, мягко говоря, плачевно. Его лицо было серым, одутловатым, под налитыми кровью глазами темнели глубокие мешки — верный признак бессонных ночей и крепкого алкоголя. Воротник его светлой рубашки был заметно помят, на щеке темнел свежий порез от бритвы, а от всей его фигуры за версту разило смесью дешевого табака, мятной жвачки и застарелого перегара.

Макар резко затормозил перед скамьей, тяжело дыша.

Он окинул меня беглым взглядом, и в его глазах на долю секунды промелькнул самый настоящий шок. Он замер с приоткрытым ртом, разглядывая мои уложенные волосы, гладкую кожу, элегантное пальто и спокойные, уверенные глаза. Он явно ожидал увидеть заплаканную, растрепанную бабу в старой куртке, которая будет бросаться ему в ноги и просить забрать заявление.

Но быстро опомнился. На его помятом лице снова появилась привычная, кривая ухмылка — жалкая попытка защитить свое растоптанное самолюбие.

— Здравствуй, Лизавета, — хрипло бросил он, плюхаясь на скамью напротив и вытягивая длинные ноги в грязных ботинках. — Вырядилась-то как… Прямо на праздник пришла. Надеялась, я испугаюсь и не приеду?

— Здравствуй, Макар, — ответила я ровным, спокойным тоном, даже не шелохнувшись. — Я знала, что ты приедешь. Ты ведь так торопился стать свободным человеком.

Муж нервно дернул плечом, достал из кармана пачку сигарет, но, вспомнив, где находится, со злобой сунул ее обратно.

— Ты это… губу-то особо не раскатывай, — зашипел он, подаваясь вперед и сверкая воспаленными глазами. — Если ты думаешь, что через суд оттяпаешь у меня половину складов или земли — хрен тебе! Поняла? Всё оформлено на мое фермерское хозяйство, я с юристом в районе консультировался. Ты ни копейки от бизнеса не увидишь! Там сейчас такие долги и проверки, что ты еще сама должна останешься, если лезть начнешь!

Я посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Передо мной сидел чужой, глубоко несчастный и загнанный в угол человек, который пытался защитить то, что уже почти прахом рассыпалось в его руках. Я знала о его долгах — село гудело о налоговой проверке и сгнившем луке. Но мараться об эти разборки я не собиралась.

— Мне не нужны твои склады, Макар. И твоя земля мне не нужна. И долги твои — тем более, — тихо, но твердо произнесла я. — Я не претендую на имущество твоего ИП. Дети остаются со мной. Ты будешь платить установленные законом алименты. На этом всё.

Макар опешил. Он моргнул раз, другой, явно не веря своим ушам. В его примитивной картине мира любая женщина должна была выгрызать зубами каждый рубль.

— Что… совсем ничего не потребуешь? — подозрительно прищурился он. — А как же… кухонный гарнитур? Телевизор из спальни? Стиральная машинка?

— Оставь себе, Макар, — я грустно усмехнулась. — Подаришь своей новой хозяйке. Пусть стирает твои рубашки.

В этот момент дверь кабинета распахнулась, и строгая секретарша в очках громко объявила:

— Дело по иску Калининой Елизаветы Дмитриевны к Калинину Макару Егоровичу о расторжении брака! Стороны, проходите в зал!

Мы поднялись и вошли в небольшой, залитый дневным светом кабинет. За массивным столом под гербом сидела немолодая, строгая судья с гладко зачесанными волосами.

Процесс занял от силы пятнадцать минут.

Судья бегло просмотрела документы, задала дежурный вопрос о возможности примирения сторон.

— Примирение невозможно, ваша честь, — четко, без малейшей дрожи в голосе произнесла я.

— Ответчик? — судья перевела взгляд на Макара.