Давид медленно отстранил меня, но рук не убрал. Его большие, теплые ладони бережно легли на мои щеки, большими пальцами он осторожно, невесомо стер следы слез с моей кожи.

Его лицо было совсем рядом. Я видела каждую черточку его мужественного лица, мелкие морщинки у умных серых глаз, твердую линию губ. Напряжение между нами, копившееся долгие недели, сжалось в одну звенящую, ослепительную точку. Воздух в комнате словно наэлектризовался.

Давид медленно наклонился.

Его губы коснулись моих — сначала робко, осторожно, словно он спрашивал разрешения. Но почувствовав, как я подалась навстречу, его поцелуй стал глубже, увереннее, наполняясь пьянящей, зрелой страстью.

Это был поцелуй двух взрослых людей, знавших цену боли, предательству и настоящей верности. В нем не было суетливой похоти — в нем была бездонная нежность, обещание защиты и огонь, который мгновенно отозвался во всем моем теле сладкой, обжигающей волной. Мои пальцы сами собой зарылись в его густые, темные волосы на затылке, притягивая его ближе. Время перестало существовать. Был только этот вкус — морозной свежести, терпкого чая и всепоглощающей, долгожданной любви.

Когда Давид медленно, нехотя прервал поцелуй, мы оба тяжело дышали.

Он прижался своим лбом к моему лбу, закрыв глаза. Его руки крепко держали меня за талию, и я чувствовала, как мелко вздрагивают его сильные пальцы.

— Лиза… — хрипло, с невыразимым трепетом выдохнул он. — Если бы вы знали, как долго я ждал этого момента.

Я подняла руку и коснулась его щеки, ощущая кончиками пальцев короткую щетину.

— Я знаю, Давид. Я тоже ждала.

Он мягко поцеловал меня в висок, затем отступил на шаг, проявляя невероятное благородство и уважение к моим границам. Он понимал, что сегодня был слишком тяжелый день, и не стал торопить события.

— Отдыхайте, Лиза. Завтра будет новый день. Спокойной ночи, моя хорошая.

Давид тихо вышел в сени. Через минуту щелкнул засов входной двери, и его шаги зашуршали по свежему снегу, удаляясь к соседней усадьбе.

Я осталась стоять посреди комнаты, прижимая пальцы к пылающим губам. Мое тело пело, каждая клеточка вибрировала от счастья, которого я не испытывала никогда в жизни.

Я подошла к двери, чтобы закрыть засов изнутри, и вдруг мой взгляд упал на деревянную лавку у самого входа.

Там лежал плотный шерстяной шарф Давида, бережно уложенный кольцом. А внутри этого шерстяного гнезда, укрытая от свирепого мороза Красного Яра, лежала одна-единственная, невероятно свежая, темно-бордовая роза. Ее бархатные лепестки источали тонкий, изысканный аромат, поблескивая крошечными капельками влаги в свете луны.

Он принес ее с собой через снежную бурю, бережно спрятав под одеждой от ледяного ветра, чтобы подарить мне в день моего освобождения.

Я взяла розу в руки, вдохнула ее сладкий аромат и прижала прохладный бархат лепестков к своей груди. На моих губах сияла счастливая, победоносная улыбка. Мое луковое горе растаяло без следа. В мою жизнь пришла настоящая весна.

(от лица Макара)

В доме было ужасно холодно. Газовый котел в подвале жалобно гудел на минимальной мощности — вчера пришло уведомление об ограничении подачи газа за неуплату, и мне пришлось прикрутить вентиль, чтобы не перекрыли трубу окончательно.

Я сидел за кухонным столом в старом свитере, обхватив ладонями кружку с остывшим растворимым кофе. Вокруг высились стопки неоплаченных счетов, судебных повесток и долговых расписок. Пепельница переполнялась окурками, в раковине тухли остатки вчерашней лапши, а в воздухе стоял тяжелый, кислый запах немытой посуды и безнадеги.

Всего месяц прошел с тех пор, как Лиза собрала вещи. Всего один проклятый месяц. А мой дом уже напоминал притон, а не родовое гнездо преуспевающего фермера.

С улицы послышался скрип тормозов старого уазика. Хлопнула входная дверь, тяжелые шаги протопали по прихожей, и на кухню вошел Федор Маркин. Высокий, широкоплечий, в заснеженном тулупе, он окинул мой стол тяжелым, брезгливым взглядом и снял шапку.

— Здорово, Макар, — его густой бас прозвучал глухо, без тени былого дружеского тепла.

— Здорово, Федя, — я попытался изобразить подобие улыбки. — Чай будешь? Или… чего покрепче плеснуть?

— Не надо мне твоего пойла, — отрезал Федор, присаживаясь на край деревянного стула. — Я по делу заехал. Склады твои сегодня приставы опечатали. Второй и третий ангары. Бумаги на ворота наклеили, замок амбарный повесили. Сказали, имущество под арестом за долги по налогам и кредитам. Мужики твои, Степан с бригадой, у ворот бунтуют. Зарплату требуют за два месяца. Говорят, если до двух часов дня денег не увидят — пойдут трактор твой на запчасти разбирать.

Мое сердце оборвалось и ухнуло куда-то в ледяную пустоту желудка.

— Как опечатали?.. — хрипло выговорил я, роняя сигарету на стол. — У меня же там остатки лука… Я договорился с перекупщиками на понедельник…

— Какой лук, Макар?! — Федор с силой ударил кулаком по столу, заставив подпрыгнуть грязные чашки. — Твой лук сгнил на две трети! Там вонь на всю округу стоит! Перекупщики твои развернулись и уехали, как только внутрь заглянули! Ты очнись, идиот! Ты на дно идешь!

Я сжал зубы, чувствуя, как внутри закипает бессильная, злая ярость.

— Не учи меня жить, Маркин! Сам разберусь! Выкручусь! Кредит возьму в другом банке, перезаложу пикап…

— Да кто тебе даст кредит, дурья твоя башка?! — Федор подался вперед, глядя мне прямо в глаза своими суровыми серыми глазами. — Твое ИП в черных списках всех банков области! Дом заложен, земля заложена, счета заблокированы! Ты потерял всё, Макар. Всё, что вы с Лизой двадцать лет по крупицам собирали!

Услышав имя бывшей жены, я дернулся, как от удара током.

— При чем здесь Лиза?! — заорал я, вскакивая со стула. — Опять она?! Да вы все сговорились, что ли?! Она просто сидела на готовом, бумажки перекладывала! Я этот бизнес поднял! Я!

— Ты поднял? — Федор горько, презрительно усмехнулся и покачал головой. — Да ты без нее даже накладную без пяти ошибок заполнить не можешь! Лиза была мозгом твоего хозяйства. Она знала каждый закон, каждую копейку берегла, с инспекторами договаривалась, людей организовывала. А ты только щеки надувал да на новеньком пикапе по селу гарцевал! Ты променял бриллиант на кусок дешевого битого стекла, Макар. Посмотри на Лизу — она в амбулатории сияет, цветет, помолодела на десять лет! Люди к ней на прием со всего района едут! А ты во что превратился? В спивающегося банкрота!

— Заткнись! — прохрипел я, сжимая кулаки. — Вон из моего дома!

— Уйду, — Федор поднялся, натягивая шапку на лоб. — Но напоследок скажу тебе по старой памяти: бросай свою городскую пиявку. Падай на колени перед Лизой, ползи к ней, умоляй о прощении! Может, ради детей она пожалеет тебя и поможет разрулить эту налоговую яму. Иначе к весне ты пойдешь по этапу за мошенничество.

Он развернулся и вышел, громко хлопнув дверью.

На кухне воцарилась тишина, прерываемая лишь шумом ветра за окном.

Сверху послышался стук каблучков. По лестнице, кутаясь в тонкий шелковый халатик, спустилась Ольга. Ее лицо было бледным, волосы растрепаны, под глазами залегли тени.

— Кто это орал здесь с утра пораньше? — капризно протянула она, поморщившись от запаха табачного дыма. — Макар, почему в доме такой дубак? Я замерзла вся! Включи отопление нормально! И где мой кофе?

Я посмотрел на нее. Впервые за все это время в моих глазах не было восхищения. Передо мной стояла эгоистичная, избалованная девка, которой было абсолютно плевать на меня, на мои проблемы и на то, что моя жизнь летит в пропасть.

— Отопление прикручено, потому что денег на газ нет, — глухо ответил я, глядя в стол. — И кофе закончился. Склады мои сегодня опечатали приставы, Оля. Через два часа придут рабочие за зарплатой. Если я не отдам им деньги — они разнесут гараж.

Ольга замерла у холодильника. Ее лицо мгновенно скривилось в гримасе брезгливого отвращения: