Авторучка скрипела так натужно, словно просила о пощаде. Я вывела размашистую подпись на рецептурном бланке, прижала к синим чернилам круглую печать и протянула листок пациенту.

— Вот, Семен Семенович. Принимать три раза в день, строго после еды. И про теплое питье не забывайте. Сырость на улице страшная, беречь себя надо.

Пожилой мужчина сгреб бумажку заскорузлыми пальцами, шумно вздохнул и поправил воротник старого, пахнущего мокрой шерстью пальто.

— Спасибо тебе, Лизавета Дмитриевна. Кабы не ты, совсем бы мы тут загнулись. В райцентр не наездишься, автобус раз в сутки ходит, да и тот через раз ломается.

Я улыбнулась ему, стараясь, чтобы лицо не выдавало дикой, звенящей усталости, которая к концу смены наливала плечи свинцом.

— На то я и врач, Семенович. Идите домой, грейте ноги.

Когда за пенсионером закрылась обитая дерматином дверь кабинета, я позволила себе расслабиться. Откинулась на спинку деревянного стула, прикрыла глаза и прислушалась к монотонному стуку дождя по жестяному отливу окна. В амбулатории Красного Яра пахло хлорамином, старым линолеумом и мокрыми зонтами — привычный, почти родной запах, сопровождавший меня последние пятнадцать лет.

В свои сорок пять я знала о здоровье местных жителей всё: у кого скачет давление на смену погоды, у кого ноют суставы после работы в поле, а кто просто заходит погреться и поговорить. Работа терапевта в угасающем селе — это не про высокие технологии. Это про бесконечное терпение, тяжелые кожаные сумки со стетоскопом и километры дорог, которые осенью превращаются в сплошное глиняное месиво.

Часы на стене показывали половину пятого. Моя смена закончилась, но расслабляться было рано. Настоящая работа — неоплачиваемая, изматывающая и бесконечная — только начиналась.

Я поднялась, натянула практичную болоньевую куртку темного цвета, повязала на голову простой серый платок и вышла на улицу.

Красный Яр встречал сумерками и ледяной моросью. Ветер швырял в лицо пригоршни мелких холодных капель, заставляя сильнее кутаться в воротник. Дорога до луковых складов Макара вела через пустырь, мимо покосившихся заборов заброшенных изб. Грязь хлюпала под резиновыми сапогами, налипая тяжелыми комьями на подошву. Каждый шаг давался с трудом, но в моей голове уже крутились цифры, накладные и транспортные листы.

«Калинин и Ко» — так гордо Макар назвал наше фермерское хозяйство, когда три года назад решил заняться выращиванием сортового лука и чеснока. Село вымирало, работы не было, и муж, бывший совхозный агроном, загорелся идеей. Я тогда поддержала его без колебаний. Отдала все наши скромные накопления, отложенные на ремонт дома, залезла в долги к родственникам.

Сначала всё шло туго, но постепенно дело пошло в гору. Макар умел работать на земле, а я… я стала его невидимой тенью. Пока он пропадал на полях, я по вечерам, засыпая перед экраном старого ноутбука, вела бухгалтерию, составляла сложные фитосанитарные отчеты, без которых торговые сети не приняли бы ни одного килограмма продукции, общалась с закупщиками и контролировала склады.

Металлические ангары показались из-за пелены дождя огромными серыми китами. Возле ворот копошились рабочие — двое местных мужиков, которых Макар нанимал на сортировку. Из приоткрытых дверей тянуло резким, едким, бьющим в нос запахом сухой луковой шелухи и сырой земли.

— Дмитриевна! — окликнул меня один из грузчиков, поправляя брезентовый капюшон. — Там это… машина из города пришла за севком. А Макара Егоровича нету, в район уехал еще в обед. Накладные-то подписывать некому. Водитель нервничает, уезжать грозится.

— Сейчас всё сделаем, Степан, — отозвалась я, на ходу вытирая мокрое лицо ладонью. — Зови водителя в конторку.

Конторкой называлась крошечная деревянная пристройка внутри ангара, прогреваемая гудящим масляным обогревателем. Здесь пахло пылью и сухим луком так сильно, что у непривычного человека сразу заслезились бы глаза. Но я давно привыкла. Этот запах въелся в мою кожу, в волосы, в одежду.

Я села за грубо сколоченный стол, включила настольную лампу и взяла протянутый водителем планшет с документами. На лбу мужчины застыло недовольное выражение.

— Женщина, мне ехать надо, у меня график, — проворчал он, переминаясь с ноги на ногу в грязных ботинках. — Где ваш хозяин?

— Хозяин на выезде, а я его партнер, — спокойно ответила я, не поднимая головы от бумаг.

Мой взгляд зацепился за строчку в путевом листе. Так и есть. Опять ошибка в тоннаже. Если бы я сейчас подписала этот документ, мы бы потеряли почти двадцать тысяч рублей на разнице в весе и обратной доставке испорченного из-за неправильной транспортировки товара.

— Минутку, — я открыла журнал учета температурного режима складов, который вела сама. — Степан! — крикнула я в проем двери. — В третьем отсеке вентиляцию проверяли? Там влажность поднялась, лук мокнуть начнет.

— Ой, Дмитриевна, забыли мы… — донесся виноватый голос снаружи.

— Проверь немедленно! И заслонки приоткройте на четверть.

Я повернулась к водителю, ручкой быстро исправляя цифры в его экземпляре.

— Вот здесь подпишите исправление. И здесь. Тоннаж указан неверно, я пересчитала по фактической отгрузке. И везите аккуратно, коробки не бросать, сорт нежный.

Водитель удивленно посмотрел на меня, видимо, не ожидая такой дотошности от уставшей женщины в мокрой куртке и резиновых сапогах. Он молча расписался, забрал документы и вышел.

Я со вздохом опустилась на стул. Глаза жгло от луковой пыли и напряжения. Надо было проверить еще три отчета по фитосанитарному контролю для завтрашней отправки в область. Если затянуть хоть на день — сорвем контракт, а для нас сейчас каждая копейка на счету. Мы только-только начали вылезать из долгов, и Макар буквально бредил расширением хозяйства.

Часы на телефоне показывали уже семь вечера, когда я закончила с бумагами. Спина затекла так, что при попытке выпрямиться в пояснице сладко и больно хрустнуло. Мужики на складе уже закончили работу, закрыли ворота и разошлись. На ангары опустилась глухая, темная сельская ночь.

Я побрела домой. Дождь почти утих, сменившись мелкой ледяной крупой, которая больно колола щеки. Наш дом — добротный, кирпичный, построенный еще родителями Макара — светился теплыми окнами на фоне черного неба.

Внутри было тепло и шумно. Из кухни доносился аппетитный запах жареного картофеля и сушеного укропа — дети уже хозяйничали сами.

— Мама пришла! — раздался звонкий голос двенадцатилетней Веры.

Дочь выбежала в коридор, держа в руках тетрадку по математике. Ее светлые волосы были растрепаны, на щеке красовался синий след от чернильной ручки. За ней неторопливо вышел четырнадцатилетний Антон. Сын за последнее лето сильно вытянулся, стал угловатым и молчаливым, как все подростки в его возрасте. Он молча забрал у меня тяжелую сумку с медицинскими картами, которую я притащила из амбулатории, и помог снять намокшую куртку.

— Мам, там у меня с дробями не получается, — затараторила Вера, заглядывая мне в лицо. — И папы всё еще нет. Он обещал мне циркуль новый привезти из района, а его телефон недоступен.

— Папа занят, Верочка, у него важные встречи по поводу сбыта, — мягко сказала я, хотя внутри шевельнулось легкое раздражение.

Макар уехал еще в обед, сказав, что нужно заскочить в администрацию района по поводу аренды нового участка земли под чеснок. Но почему телефон выключен? Обычно он всегда на связи, особенно когда ждем машины от закупщиков.

— Идите на кухню, я сейчас умоюсь и помогу тебе с математикой, — я потрепала дочь по мягким волосам.

В ванной я долго мыла руки с мылом, пытаясь смыть этот неистребимый запах лука, земли и больничного антисептика. Посмотрела на свое отражение в зеркале под тусклой лампочкой. Лицо бледное, под глазами залегли темные тени, пара седых прядей выбилась из косы. Когда я в последний раз пользовалась кремом для лица? Наверное, месяц назад. А уж про маникюр и говорить нечего — ногти коротко острижены, кожа на пальцах сухая, потрескавшаяся от постоянного мытья рук и бумажной пыли.