— Глупости не говори, — строго оборвала меня старушка. — Жизнь им ломал Макар, когда таскал в дом чужую грязь и врал в глаза. А ты им показываешь, как надо стоять прямо, когда земля из-под ног уходит. Парень перебесится. Ему просто нужно дать дело. Показать, что он тут — мужчина, хозяин, а не просто страдалец в рваных ботинках. Завтра Федор привезет дрова, пусть Антон сам их колет и складывает. Дай ему почувствовать свою силу.

Она погладила меня по руке, поднялась и подошла к Вере, ласково потеребив ее по голове.

— Ну-ка, Верочка, иди сюда, поешь картошечки теплой. С солью да с укропом, вкусная. А ты, Лизавета, ложись спать рано. Утро вечера мудренее. Отогреется дом, отогреются и души ваши.

После ухода Агафьи мы сели ужинать. Антон так и не вышел из своей комнаты, хотя я звала его. Вера съела пару картофелин, тихонько забралась под одеяло и уснула.

Около полуночи погода на улице окончательно взбесилась. Ветер выл так, что старые бревна дома жалобно поскрипывали. Мокрый, тяжелый снег валил стеной, налипая на крышу толстым, многотонным слоем. Я лежала на своей узкой кровати у противоположной стены, прислушиваясь к каждому шороху. Сырость медленно отступала под теплом печи, но на душе по-прежнему было неспокойно.

Вдруг в тишине дома раздался странный, ни на что не похожий звук.

Это был короткий, резкий, сухой КРАК. Словно где-то вверху, под самым потолком, переломилась толстая кость.

Я мгновенно села на кровати, вглядываясь в темноту.

Звук исходил из угла, где стояла кровать Веры. Я поднялась, сделала шаг вперед, и в этот момент прямо над моей головой раздался протяжный, тяжелый деревянный стон. Старая потолочная балка — массивная, вековая матка, державшая на себе всю тяжесть крыши — медленно, со страшным скрипом начала прогибаться под непомерным весом налипшего мокрого снега.

Прямо над головой спящей Веры по побеленному дереву балки побежала тонкая, темная извилистая трещина, из которой с тихим шорохом посыпалась старая сухая штукатурка и древесная пыль.

— Вера! — хрипло выкрикнула я, бросаясь к кровати дочери. — Вера, проснись! Назад, быстро!

Балка затрещала снова — громче, отчетливее, угрожая в любой момент рухнуть вниз и похоронить под собой мою девочку.

Я рванулась вперед, сгребая Веру в охапку вместе с одеялом, и буквально выдернула её с кровати за секунду до того, как с потолка с сухим шорохом полетел крупный пласт штукатурки. Он с глухим стуком рухнул прямо на подушку, разлетевшись на мелкие белые осколки и подняв облако известковой пыли.

Вера испуганно вскрикнула, прижимаясь ко мне и мелко дрожа. Из своей комнатушки выскочил Антон — растрепанный, в одних штанах, со следами сна на лице. Его злость и обида мгновенно улетучились, уступив место испугу.

— Мама! Что случилось?! — выкрикнул он, переводя взгляд с нас на потолок.

— Балка трещит, Антон! — крикнула я, увлекая Веру к кухонному столу, подальше от опасного угла. — Тяжелый снег навалил на крышу, матка не выдерживает!

Потолок застонал снова. Тяжелый дубовый брус, державший на себе всю конструкцию избы, заметно прогнулся посередине. Трещина на побелке расширилась, из нее продолжала сыпаться мелкая труха. Было очевидно, что еще один сильный порыв ветра или пара сантиметров мокрого снега на крыше — и потолок просто рухнет внутрь, похоронив под собой всё наше скромное имущество.

— Надо подпорку поставить! — Антон лихорадочно огляделся по сторонам, подбежал к тяжелой деревянной лавке у стены, попытался приподнять ее, но лавка была слишком короткой. — Мам, у нас нет ничего подходящего! И инструментов нет…

В этот момент в дверь сеней постучали. Это был не робкий стук бабы Агафьи, а тяжелые, мощные удары кулаком, от которых содрогнулась вся дверная коробка.

— Кто там? — испуганно прошептала Вера.

Я накинула на плечи платок и бросилась в сени. Отодвинула тяжелую железную задвижку и распахнула дверь.

На пороге, окутанный клубами мокрого пара и летящего снега, стоял наш молчаливый сосед Давид. В тусклом свете уличного фонаря его высокая, широкоплечая фигура казалась огромной. На нем была накинута старая, промокшая зеленая штормовка, капюшон был наброшен на голову, скрывая лицо, а на плече он держал массивный сосновый брус — свежевытесанный, пахнущий смолой и сырой хвоей. В другой руке Давид сжимал тяжелый деревянный ящик с инструментами.

— Здравствуйте, Елизавета Дмитриевна, — его низкий, ровный голос прозвучал удивительно спокойно, мгновенно сбивая поднявшуюся во мне панику. — Я из окна своей мастерской увидел, как у вас крыша просела под снегом. Понял, что матка не выдержит. Пустите?

— Давид… Да, конечно, заходите! — я отступила в сторону, пропуская его в дом.

Давид вошел, заполнив тесные сени запахом мокрого брезента, свежих опилок и холодного ветра. Он скинул капюшон, являя миру свое волевое лицо с короткой щетиной и спокойными, серыми, как предгрозовое небо, глазами.

Прошел в комнату, быстро оценил ситуацию взглядом, задержавшись на треснувшей балке и испуганной Вере.

— Паниковать не надо, — спокойно произнес он, опуская брус на пол. — Вовремя успел. Брус я заготовил еще днем, чувствовал, что мокрый снег наделает делов. Антон, верно? Помоги мне.

Сын растерянно кивнул, мгновенно подчиняясь уверенному тону мужчины.

— Держи брус с этого конца. Тяжелый, удержишь? — спросил Давид, заглядывая парню в глаза.

— Удержу, — твердо ответил Антон, хватаясь за смолистый край дерева обеими руками и напружинив ноги. На его лице появилось выражение сосредоточенной гордости — он был нужен, его привлекли к настоящей мужской работе.

Давид достал из ящика тяжелый молоток, несколько длинных стальных костылей и широкую деревянную плашку для упора. Он действовал быстро, без суеты. Подставил брус точно под место излома балки, выровнял его по отвесу.

— Антон, упирайся сильнее. На счет три поднимаем. Раз, два, три…

Они натужно кряхтя приподняли тяжелое дерево. Давид точным, сильным движением загнал деревянную плашку под основание столба, намертво расклинивая конструкцию. Потолок тихо, недовольно скрипнул, балка слегка приподнялась, и треск прекратился. Подпорка встала намертво.

— Отлично, — Давид удовлетворенно похлопал ладонью по сосновому столбу. — В комнате теперь безопасно, не рухнет. Но надо лезть на крышу, скидывать мокрый снег и латать дыру в шифере, пока воду внутрь не нагнало. Антон, неси лопату, если есть.

— У нас только старая, совковая, в сенях стояла, — отозвался сын.

— Подойдет. Давай ее сюда.

Давид накинул капюшон, забрал лопату и вышел на улицу. Через минуту мы услышали глухие, ритмичные удары со стороны крыши — Давид счищал тяжелые многотонные пласты мокрого снега, спасая наш дом от разрушения. Антон крутился в сенях, подавая ему то лестницу, то веревку, полностью забыв о своей недавней злости. Он чувствовал себя частью одной команды.

Я смотрела в окно на темный силуэт соседа, работающего под проливным ледяным снегом. Внутри меня медленно поднималось странное, давно забытое чувство. Это была не просто благодарность. Это было изумление перед его тихой, ненавязчивой силой. Этот человек не кричал о своей значимости, не требовал благодарности, не попрекал нас нищетой. Он просто увидел беду, взял инструмент и пришел помочь.

Минут через сорок на крыше всё затихло. Дверь сеней открылась, и в комнату вошел Давид. Его штормовка потемнела от воды, с капюшона стекали крупные капли, лицо было бледным от холода, а дыхание вырывалось изо рта густыми клубами пара.

— Ну вот и всё, — произнес он, стягивая мокрый капюшон и пытаясь улыбнуться онемевшими губами. — Снег раскидал, шифер временно заделал рубероидом и прижал досками. До весны простоит, а там капитально ремонтировать надо.

Он наклонился к своему ящику, чтобы уложить инструменты, и тут я заметила темное пятно на рукаве его штормовки. Оно быстро увеличивалось, наливаясь густой, зловещей краснотой. Из-под мокрого брезента на деревянный пол медленно закапала кровь.