Слезы — чистые, светлые слезы абсолютного материнского счастья — обожгли мои ресницы. Я прижала детей к себе, вдыхая запах их волос и морозного утра. В этой маленькой, скромной избушке я была в тысячу раз богаче и счастливее, чем в том холодном кирпичном особняке, где правила бал ложь.

Весь день прошел в радостных, суетливых хлопотах.

К пяти часам вечера изба наполнилась умопомрачительными ароматами праздника. В духовке томилась сочная курица, натертая чесноком, майораном и розмарином, на плите булькала рассыпчатая картошка, а на столе красовались хрустящие соленые грузди, квашеная капуста с клюквой от бабы Агафьи и большой пирог с яблоками и брусникой. Стол был накрыт белоснежной скатертью с прабабушкиной вышивкой, поблескивали начищенные тарелки, а в глиняных подсвечниках горели восковые свечи, наполняя комнату мягким медовым запахом.

Первой пришла баба Агафья. Нарядная, в праздничном бордовом шерстяном платке с кистями, она с порога запела величальную песню, вручив мне трехлитровую банку янтарного липового меда и пару теплых носков из чистой козьей шерсти:

— С днем рождения, Лизавета Дмитриевна! Цвети, деточка, на радость людям! Женщина в сорок шесть только в полную силу входит, как спелая вишня!

Следом за ней вошел Федор Маркин. Наш верный ветеринар был в чистом синем свитере, выбрит до синевы и непривычно смущен. Он подарил мне деревянную кадку для засолки трав и с чувством произнес:

— Дмитриевна, ты для меня как сестра. Спасибо тебе за твое сердце. Держись, всё у тебя будет в лучшем виде.

А ровно в шесть часов вечера в сени вошел Давид.

Мое сердце предательски екнуло, сжавшись в тугой, противоречивый узел.

После того, как два дня назад я подслушала его разговор с помощником в мастерской, я не находила себе места. Я знала, что он — миллиардер Давид Светлов. Знала, что он скупил земли и построил грандиозный план нашей новой жизни. Но я молчала, не решаясь разрушить эту хрупкую сказку, в которой он все еще оставался моим добрым соседом-плотником.

Давид выглядел потрясающе. Он надел темно-зеленый шерстяной джемпер крупной вязки, идеально подчеркивавший ширину его плеч, темные брюки. Гладко выбритый, подтянутый, с благородной проседью в густых темных волосах, он заполнил собой всё пространство маленьких сеней. От него пахло морозной свежестью, кедровой смолой и едва уловимым, дорогим сандаловым парфюмом.

— С днем рождения, Лиза, — его низкий, бархатный голос заставил дрогнуть каждую струну в моем теле.

Он протянул мне руку, бережно сжал мои пальцы в своей горячей ладони и преподнес небольшой прямоугольный сверток, обернутый в плотную крафтовую бумагу и перевязанный бечевой.

— Проходите к столу, Давид, — я заставила себя улыбнуться, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно и естественно. — Мы как раз вас ждали.

Застолье получилось невероятно теплым, шумным и душевным.

Мы пили домашний морс из брусники, ели горячую картошку с курицей, вспоминали смешные деревенские истории. Федор травил байки о своих четвероногих пациентах, баба Агафья сыпала старинными прибаутками, а Антон с горящими глазами обсуждал с Давидом устройство нового гидравлического пресса.

Давид держался удивительно просто, скромно и с огромным уважением ко всем присутствующим. Он искренне хвалил мои блюда, подливал морс Агафье, шутил с Верой. В нем не было ни грамма спеси, ни капли того высокомерного барства, которое так часто отличает богатых людей. Он был своим. Настоящим.

Когда пришло время подарков, Антон смущенно поднялся со своего места и поставил передо мной небольшую, искусно сделанную деревянную шкатулку из светлого ясеня. Крышка была украшена тонкой резьбой в виде переплетенных дубовых листьев.

— Это тебе, мам, — тихо произнес сын, покраснев до ушей. — Для твоих стетоскопов и медицинских инструментов. Мы с дядей Давидом в мастерской три вечера ее вырезали. Я сам шлифовал.

— Антоша… — я бережно провела пальцами по гладкому, пахнущему воском дереву. — Какая красота… Спасибо тебе, сынок. Это самый лучший подарок.

Давид сидел напротив меня. На его лице играла мягкая, гордая улыбка — он радовался успехам Антона так, словно тот был его собственным сыном.

Затем Давид перевел взгляд на меня:

— Открой мой сверток, Лиза. Надеюсь, я угадал.

Я развязала бечеву, сняла крафтовую бумагу и замерла. У меня перехватило дыхание.

Внутри лежала огромная, старинная книга в массивном переплете из темно-зеленой тисненой кожи с золотыми уголками и латунными застежками. На обложке золотом было выведено: «Атлас целебных дикорастущих трав и растений Российской Империи. Издание Императорской Военно-Медицинской Академии, Санкт-Петербург, 1894 год».

Я открыла тяжелую кожаную обложку. Страницы из плотной, пожелтевшей от времени тряпичной бумаги шелестели, как осенние листья. Каждая страница содержала уникальные гравюры растений, раскрашенные вручную акварелью, с подробнейшими описаниями рецептов настоек, мазей и бальзамов, составленных великими русскими врачами позапрошлого века. Это был не просто раритет. Это была бесценная сокровищница медицинской мудрости, музейная редкость, стоимость которой на антикварных аукционах исчислялась сотнями тысяч рублей.

А рядом с книгой в бархатном футляре лежал компактный, сияющий хромом немецкий диагностический набор: ультрасовременный стетоскоп с регулируемой акустикой, неврологический молоточек и прецизионный фонарик.

— Давид… — мой голос задрожал, я подняла на него потрясенные глаза. — Это… это же бесценно. Где вы это нашли? Это слишком дорогой подарок… Я не могу его принять.

— Для меня нет ничего слишком дорогого, если речь идет о твоем призвании, Лиза, — тихо, но с такой пронзительной твердостью ответил Давид, глядя мне прямо в душу. — Твои руки и твой ум заслуживают того, чтобы черпать знания из лучших источников. Эта книга ждала именно тебя больше ста лет. Прими ее.

В комнате на мгновение повисла тишина. Баба Агафья благоговейно покачала головой, Федор понимающе хмыкнул в усы, а Вера с восторгом разглядывала цветные рисунки трав.

Я смотрела в глубокие серые глаза Давида.

В них было столько искренней, трепетной любви, столько нежности и заботы, что у меня щемило сердце. Этот человек не подарил мне пошлые золотые побрякушки, как Макар любовнице. Он не пытался купить меня. Он подарил мне то, что касалось самой сути моей души — моего врачебного дара.

И в этот момент в моих глазах, против моей воли, промелькнула тень. Тень той страшной тайны, которую я узнала у приоткрытой двери его мастерской.

«Кто ты, Давид? Простой сосед, вырезавший с моим сыном шкатулку? Или всемогущий олигарх Светлов, купивший наше село?»

Этот немой вопрос, эта внезапная настороженность и легкий холодок во взгляде не укрылись от Давида.

Он был слишком умен и проницателен.

Я увидела, как дрогнули его брови, как мгновенно напряглись его плечи. Улыбка на его лице застыла. Он поймал мой сложный, полный затаенной боли и сомнений взгляд и всё понял.

Между нами, сквозь смех гостей, треск свечей и звон бокалов, протянулась тонкая, натянутая как струна нить безмолвного понимания.

Давид понял: я знаю. Тайна больше не принадлежит ему одному. Маски сорваны, и пришло время для самого главного, самого тяжелого разговора в нашей жизни. Разговора, который решит всё.

(от лица Давида)

Около девяти вечера праздник подошел к концу. Баба Агафья, укутавшись в свой теплый бордовый платок, ласково расцеловала Лизу в обе щеки, перекрестила спящих в дальней комнате детей и пошла к калитке, опираясь на суковатую палочку. Федор Маркин крепко пожал мне руку своим железным хватом, посмотрел мне прямо в глаза долгим, понимающим мужским взглядом и негромко бросил:

— Береги ее, Давид. Второй такой женщины на белом свете нет.

— Знаю, Федор. Сберегу, — ответил я, чувствуя, как внутри сжимается тугая пружина тревоги.