Я повернулась, открыла пассажирскую дверь кабины и села рядом с Верой и Антоном. Федор завел мотор, старая «ГАЗель» задрожала, выпуская клубы сизого дыма.

Макар сделал несколько шагов по мокрой грязи двора, его лицо снова перекосило от злости. Он понял, что проиграл этот раунд. Что я действительно ухожу, забирая детей и оставляя его одного. Его гордость требовала последнего, самого грязного слова.

Он подбежал к забору, вцепился пальцами в деревянные штакетины и заорал во весь голос, перекрывая рокот дизельного двигателя:

— Катись! Катись на все четыре стороны, гордячка хренова! Только помни — ты нищая! У тебя ничего нет! Через неделю сама назад приползешь! Сама прибежишь на коленях умолять, когда жрать детям будет нечего! Слышишь, Лиза?! Приползешь!

Федор молча включил передачу, и машина медленно тронулась с места, разрезая колесами глубокую осеннюю грязь. Голос Макара становился всё тише, пока окончательно не потонул в шуме мотора и свисте ветра.

Я смотрела вперед, на размытую дорогу, которая вела нас на окраину села. Мои пальцы крепко сжимали ладонь Веры.

«Приползешь…» — крутилось в моей голове.

Нет, Макар Егорович. Ползать я не умею. Я умею лечить, созидать и верить в лучшее. А вот как ты справишься со своим «луковым бизнесом» без своего главного мозга — мы посмотрим уже очень скоро. Наш обратный отсчет начался.

«ГАЗель» Федора тяжело перевалилась через последнюю глубокую колдобину и замерла на самом краю села, у заброшенного пустыря, где дорога окончательно терялась в густых зарослях сухого репейника.

Здесь, на отшибе Красного Яра, жизнь словно остановилась много лет назад. Маленький бревенчатый дом моей покойной прабабушки стоял сиротливо, слегка покосившись на правый бок, словно устав бороться с зимними ветрами. Серые от времени бревна потемнели от сырости, ставни были плотно закрыты и забиты крест-накрест потемневшими досками, а на тяжелой калитке висел массивный, покрытый толстым слоем ржавчины навесной замок.

Федор заглушил мотор. В кабине сразу стало тихо, только ветер со свистом трепал брезентовый тент кузова.

— Ну, приехали, Дмитриевна, — тихо произнес Федор, поворачиваясь ко мне. Его суровое лицо смягчилось. — Ты погоди, не выходи пока. Я замок собью и посмотрю, что там внутри.

Он вылез из кабины, достал из-под сиденья тяжелую монтировку и направился к калитке. Через минуту в сыром воздухе раздался резкий, сухой скрежет металла — старый замок не выдержал напора и с глухим стуком упал в пожухлую траву. Федор толкнул калитку. Она поддалась с протяжным, жалобным скрипом, открывая узкую, заросшую бурьяном тропинку к крыльцу.

Мы разгружали машину молча, слаженно и быстро. Федор наотрез отказался от моей помощи с тяжелым дубовым комодом. Они с Антоном, кряхтя и переговариваясь вполголоса, бережно занесли его в узкие сени, а затем и в комнату, пахнувшую вековой пылью, сушеной полынью и холодной глиной. Мы с Верой таскали коробки с книгами и сумки с одеждой.

Когда последняя коробка оказалась в доме, Федор остановился на пороге, вытирая пот со лба рукавом куртки.

— Ну вот и всё, Дмитриевна. Проводку я проверил — свет есть, счетчик крутит, вчера электрик из сельсовета подключил, как ты просила. Дрова в дровянике сухие, я проверил, на первое время хватит. Завтра я тебе еще телегу березовых привезу, поколю сам. Не переживай. Стены тут крепкие, дубовые, просто дом застоялся без хозяина. Отогреешь — задышит.

— Спасибо тебе, Федя, — я протянула ему руку, чувствуя, как к горлу подступает горячий ком благодарности. — Я не знаю, что бы без тебя делала. Сколько я тебе должна за машину?

Федор нахмурился, его лицо сделалось суровым. Он мягко, но настойчиво оттолкнул мою руку с зажатыми в ней купюрами.

— Перестань, Лиза. Обидеть меня хочешь? Ты моих детей от ангины два раза спасала, жене моей давление подбирала, когда районные врачи руками разводили. Какие деньги? Живите спокойно. Если что нужно будет — ремонт какой или мужская сила — Антоху ко мне присылай, я помогу.

Он пожал руку Антону, потрепал по плечу Веру и вышел, тихо прикрыв за собой тяжелую дверь. Через минуту за окном взревел мотор «ГАЗели», и звук уезжающей машины медленно растаял в тумане, оставляя нас один на один с нашей новой реальностью.

В доме было ледяно. Сырой, тяжелый холод казался осязаемым, он пробирался под куртку, заставляя Веру мелко дрожать. Дочь сидела на одной из коробок, поджав ноги в резиновых сапогах и крепко обнимая своего одноглазого мишку. В тусклом свете одинокой пыльной лампочки, свисавшей со старого бревенчатого потолка, изба казалась чужой и неуютной. В углу белела старая русская печь с закопченной чугунной плитой, на окнах висели серые от пыли занавески, а в углу, под божницей с потемневшим окладом иконы, стоял круглый деревянный стол.

— Холодно как… — тихо прошептала Вера, шмыгая носом. — Мам, мы тут не замерзнем?

— Не замерзнем, маленькая, — я подошла к ней, поцеловала в холодный лоб. — Сейчас печку растопим, и станет тепло. Антон, поможешь с дровами?

— Я сам, мам, — твердо ответил сын.

Он накинул куртку, вышел в сени и вернулся через пару минут, неся в охапке сухие березовые поленья и охапку сухой бересты. Его лицо было серьезным, сосредоточенным. Он опустился на колени перед печной заслонкой, выгреб старую золу железной лопаткой, аккуратно сложил дрова колодцем, поджег бересту и закрыл дверцу.

Но вместо веселого гула пламени из щелей плиты вдруг повалил густой, едкий, сизый дым. Он мгновенно заполнил комнату, заставив нас с Верой зайтись в сухом кашле.

— Ой, дым! — закашлялась Вера, закрывая лицо руками. — Мама, печка горит наружу!

— Антон, заслонку открыл? — я бросилась к окну, с трудом распахнув старую деревянную створку. В комнату ворвался ледяной уличный воздух, смешиваясь с едким дымом.

— Открыл, мам! — сын, кашляя и утирая слезящиеся глаза ладонью, пытался раздуть огонь, но дым продолжал валить в комнату густыми клубами. — Дымоход, наверное, забит или воздушная пробка холодная встала. Я не знаю, что делать…

В этот момент в дверь сеней негромко, но настойчиво постучали. Мы переглянулись. Кто мог прийти к нам в этот глухой угол?

Дверь открылась, и в комнату, окутанную сизым дымом, вошла пожилая женщина. Это была баба Агафья — наша соседка, бывшая сельская акушерка, которой недавно исполнилось семьдесят два года. Несмотря на возраст, Агафья была женщиной крепкой, с прямой спиной и удивительно цепким, ясным взглядом светлых глаз под пуховым платком. Ее морщинистое лицо выражало спокойную, уверенную мудрость человека, видевшего в этой жизни абсолютно всё.

В руках Агафья держала большую стеклянную банку, бережно укутанную в теплое полотенце, и завернутую в чистую тряпицу буханку свежего домашнего хлеба.

— Ох, батюшки… — запричитала она, оглядывая наш дымный плен. — Ну точно, дымоход застоялся, холодный воздух из трубы тепло наружу выдавливает. Лизавета, деточка, ну-ка отойди. Антошка, не мучай печь, дай сюда газету.

Агафья уверенно прошла к плите, пахнущей мокрым кирпичом. Она скомкала несколько листов старой газеты, засунула их в специальное прочистное отверстие вверху печи, у самого дымохода, и подожгла. Бумага вспыхнула ярким, сухим пламенем. Из трубы раздался глухой, недовольный вздох, а затем — долгожданный, чистый гул.

— Всё, пошла тяга, — удовлетворенно кивнула старушка, закрывая прочистную дверцу. — Теперь разжигай в топке, Антошка. Теперь дым в трубу пойдет.

И действительно, печь словно ожила. Сквозь стеклянное окошко дверцы заплясали веселые оранжевые языки пламени, послышался приятный, домашний треск сухих дров. От плиты медленно, но верно поползло первое, робкое тепло.

Агафья повернулась к нам, поставила банку на пыльный стол и ласково посмотрела на меня.

— Ну, здравствуй, Дмитриевна. Слышала я уже про твою беду. Макар твой совсем с ума сошел от своих миллионов луковых, прости господи. Мужики в селе гудят, Федька Маркин ему лицо набить обещал, кабы не старая дружба. Ты не плачь, деточка. Ты врач, ты полсела нашего приняла, когда я на пенсии была. Мы тебя в обиду не дадим.