И теперь второй мужчина — сказочно богатый, могущественный, циничный кукловод — решил сыграть со мной в благодетеля. Купил земли моего бывшего мужа, спроектировал для меня кабинет с видом на сосны и решил облагодетельствовать «бедную Лизоньку» своими несметными богатствами.

Он купил мою жизнь. Купил, даже не спросив меня.

Слезы — горячие, злые, обжигающие — брызнули из моих глаз, мгновенно замерзая на щеках ледяными кристаллами. Но я не издала ни звука. Врачебная выдержка и женская гордость сработали на уровне инстинкта самосохранения.

Я не стала толкать дверь. Не стала врываться в мастерскую, кричать, швырять эти проклятые пироги в лица холеных господ и требовать ответов. Я не доставила Давиду Светлову удовольствия увидеть мою истерику и слабость.

Я медленно, ступая след в след по своим же собственным отпечаткам на снегу, сделала шаг назад.

Затем еще один.

Развернулась и почти бегом бросилась прочь со двора, прижимая остывающую керамическую миску к груди, как спасительный щит.

Морозный ветер яростно хлестал меня по лицу, лунный свет казался мертвенно-бледным, а скрип снега под ногами звучал как погребальный звон по моим едва зародившимся, растоптанным чувствам.

Я влетела на крыльцо своей избы, рывком распахнула дверь и шагнула в темные сени. Задвинула тяжелый железный засов и прислонилась лбом к ледяному деревянному косяку.

Плечи мои судорожно затряслись от беззвучных, раздирающих грудь рыданий.

Пирожки в миске окончательно остыли, превратившись в холодный, никому не нужный ком.

Макар предал меня грубо, в открытую, разменяв нашу семью на молодую любовницу. А Давид… Давид обманул меня стократ больнее. Он украл мое доверие, надев маску простого человека, заставил мое замерзшее сердце биться снова — и всё это оказалось лишь декорацией к его грандиозному бизнес-проекту.

Я вытерла мокрые щеки тыльной стороной ладони. Подняла подбородок и глубоко, прерывисто вздохнула.

С меня хватит.

Я выжила после предательства мужа. Выживу и сейчас. Я не стану игрушкой в руках олигарха, решившего поиграть в спасителя. У меня есть мои дети, моя профессия и моя чистая совесть. А свою гордость и независимость я не продам ни за какие миллиарды мира. Никому и никогда.

(от лица Макара)

Мороз в двадцать пять градусов не просто пробирал до костей — он убивал этот дом.

Газовый котел в подвале окончательно заглох еще вчера в полночь, когда газовая служба перекрыла магистральный вентиль на границе участка за неуплату. Огромный двухэтажный особняк из красного кирпича, который я с такой гордостью строил, чтобы утереть нос всему Красному Яру, стремительно вымораживало. Батареи остыли, превратившись в ледяные чугунные гробы. На стенах в углах проступил белый, пушистый иней, а пар от моего дыхания стоял в гостиной плотным, неподвижным облаком.

Я сидел на краю засаленного дивана прямо в зимней куртке и валенках, судорожно сжимая в окоченевших пальцах граненый стакан с остатками паленой водки. В горле пекло, голова гудела от тяжелого похмелья, но алкоголь больше не согревал. Внутри меня была только черная, липкая, сковывающая все органы паника.

Вдруг за окном раздался тяжелый, натужный скрежет металла.

Я вздрогнул, расплескав водку на колени, и бросился к окну, ногтями соскабливая плотную ледяную корку со стекла.

К моим воротам, взметая снежные вихри, подъехали три машины: старая служебная «Нива» службы судебных приставов, полицейский уазик и тяжелый грузовой эвакуатор с длинной стальной платформой.

Дверцы захлопали, во двор вошли четверо мужчин. Двое приставов в форменных синих бушлатах с папками в руках, участковый лейтенант Григорьев и двое рабочих в замасленных робах.

Они подошли к гаражу. Один из рабочих зацепил крюком лебедки передний мост моего любимого пикапа «УАЗ». Раздался визг гидравлики, стальной трос со страшным гулом натянулся, и моя машина, на которой я еще недавно чувствовал себя хозяином села, беспомощно поползла на платформу эвакуатора, взрезая колесами мерзлый гравий. Следом за пикапом рабочие начали цеплять новенький красный седан, купленный для Ольги.

Я выскочил на крыльцо, не чувствуя, как ледяной ветер ударил в лицо:

— Стойте! Что вы делаете?! — мой голос сорвался на сиплый, сопливый крик. — Это моя техника! Вы не имеете права!

Старший пристав, коренастый седой майор с красным от лютого мороза лицом, не спеша поднялся по обледенелым ступенькам крыльца. Он даже не посмотрел на меня с сочувствием — в его взгляде была лишь усталая, казенная скука человека, повидавшего сотни таких банкротов.

— Успокойтесь, гражданин Калинин, — он раскрыл плотную кожаную папку и вытащил пачку скрепленных документов с синими гербовыми печатями Арбитражного суда. — Всё строго по закону. Решением суда наложен арест на движимое имущество должника в счет погашения задолженности перед банком «Агро-Инвест» и Федеральной налоговой службой. Транспортные средства изымаются для реализации на открытых торгах. Распишитесь в акте изъятия.

— Но на чем я буду работать?! — я схватил его за рукав бушлата. — У меня склады! Мне товар вывозить надо!

— Ваши склады опечатаны сегодня утром, — сухо отрезал майор, брезгливо высвобождая руку из моей хватки. — Там наложен запрет на любую хозяйственную деятельность. И вот… главное. Распишитесь в получении официального уведомления об освобождении жилого помещения.

Он протянул мне плотный белый лист.

Мои глаза забегали по сухим юридическим строчкам, выхватывая слова, которые звучали как смертный приговор:

«…поскольку жилой дом и земельный участок являлись залоговым обеспечением по неисполненным кредитным обязательствам и были реализованы на открытом аукционе по банкротству победителю торгов — ООО "Светлов Девелопмент", Калинину М.Е. надлежит освободить объект недвижимости в срок до 31 декабря текущего года…»

— До тридцать первого декабря?.. — мой голос задрожал, ноги подкосились, и я едва удержался за деревянные перила крыльца. — Но послушайте… Сегодня двадцать шестое! Это же Новый год через пять дней! Куда я пойду в такой мороз?! На улицу?! Это мой дом! Я его своими руками строил!

— Раньше надо было думать, Калинин, когда кредиты на миллионы брали и налоги не платили, — майор спрятал копию акта в папку. — Дом вам больше не принадлежит. Собственник — холдинг «Светлов Девелопмент». Тридцать первого декабря в десять утра мы приедем с полицией и опечатаем дом. Если не съедете добровольно — вещи вынесут на улицу, а вас выдворят принудительно. Всего доброго.

Они развернулись и пошли к машинам. Эвакуатор взревел мощным дизелем, выпуская в морозное небо клубы черного дыма, и медленно потащил мои автомобили прочь со двора. Полицейский уазик и «Нива» приставов тронулись следом.

Ворота со скрипом распахнулись и остались открытыми настежь. Мой двор опустел.

Я зашел внутрь дома, захлопнул дверь и сполз по ней спиной прямо на холодный, грязный линолеум прихожей.

В доме стояла мертвая, кладбищенская тишина.

Пять дней.

Через пять дней меня вышвырнут на мороз из моего собственного дома. Без копейки денег. Без машины. Без складов.

Я вспомнил, как месяц назад стоял на этом же крыльце и с садистским наслаждением орал Лизе в спину: «Приползешь ко мне на коленях, когда жрать нечего будет!».

Боже, какой же я был слепой, самодовольный идиот! Лиза ушла в старую избу, но у нее была ее профессия, уважение людей, чистая совесть и дети. А у меня не осталось ничего. Пустота.

Сверху, со второго этажа, раздался тяжелый, волочащийся стук.

Я поднял голову. По деревянной лестнице, с трудом сдерживая тяжесть, спускалась Ольга.

Она была одета с иголочки. Роскошная, длинная норковая шуба цвета горького шоколада — та самая, на которую она спустила последние двести тысяч, украденные из моего сейфа, — мягко переливалась в полумраке. На голове была норковая шапка-кубанка, на ногах — дорогие кожаные сапоги на шпильках, а на руках — тонкие перчатки из лайки, из-под которых вызывающе поблескивал золотой браслет «нонна».