Я выключила воду, вытерла лицо жестким полотенцем и расправила плечи. В зеркале на меня смотрела все та же уставшая сорокапятилетняя женщина. Но ее взгляд изменился.

Я больше не собиралась быть невидимой тенью за плечом успешного фермера. Если Макару Егоровичу Калинину так мешает его «ломовая лошадь», что ж… Скоро он узнает, каково это — пытаться удержать телегу, когда лошадь уходит. Причем навсегда.

Холодный рассвет просачивался сквозь щели старых оконных рам, окрашивая кухню в блеклые, синеватые тона. Накануне вечером Макар так и не спустился из спальни, а я не стала подниматься. Ночью я спала на узком диване в гостиной, укрывшись старым шерстяным пледом, который кусал кожу даже сквозь пододеяльник. Спала плохо, рывками, то и дело просыпаясь от свиста ветра за стеной и прислушиваясь к тяжелым шагам наверху.

В шесть утра я уже была на ногах. Приготовила детям овсяную кашу, тихо собрала их в школу, согрела чай. Макар спустился, когда дети уже обувались в прихожей. Он молча чмокнул Веру в макушку, кивнул Антону и, даже не взглянув в мою сторону, налил себе кофе в термокружку. Через минуту его пикап зашуршал гравием, уезжая со двора. Мы не сказали друг другу ни единого слова. Да и нужно ли было? Все слова были сказаны вчера, и они до сих пор стояли невидимой стеной между нами.

До амбулатории я шла пешком, подставив лицо мелкому, колючему ветру. Серое небо Красного Яра висело так низко, что казалось, будто его можно задеть рукой. Деревья стояли голые, черные, растопырив ветви-пальцы навстречу надвигающейся зиме. Грязь на дороге схватилась легкой ледяной корочкой, которая с хрустом ломалась под подошвами моих резиновых сапог.

В коридоре амбулатории уже сидело несколько человек. Отопление в здании работало слабо, старые чугунные батареи едва теплились, поэтому люди сидели в куртках и пальто, тихо переговариваясь. Пахло сыростью, йодом и дешевым табаком от мужских бушлатов.

— Дмитриевна, доброе утро, — поздоровалась санитарка тетя Маша, лениво водя мокрой тряпкой по затоптанному линолеуму. — Там к тебе из школы девка новая пришла. Медосмотр ей нужен, устраивается оформляться. Надушилась — спасу нет, у меня аж голова разболелась.

— Доброе утро, Маша. Пусть заходит первая, у нее же уроки, наверное, — ответила я, открывая ключом дверь своего кабинета.

Я переоделась в белый халат — чистый, тщательно отглаженный, но уже слегка желтоватый от времени у воротника. Включила настольную лампу, разложила на столе чистые бланки медицинских карт. Потерла замерзшие ладони друг о друга, пытаясь согреть пальцы перед приемом.

В дверь негромко, но уверенно постучали.

— Да, войдите, — отозвалась я, не поднимая головы от журнала регистрации.

Дверь открылась, и кабинет мгновенно заполнился ароматом. Это был не просто запах парфюма. Это был тот самый, вчерашний шлейф — приторно-сладкий, цитрусово-ванильный, тяжелый и дорогой. Он ворвался в стерильный покой кабинета, как чужеродное тело, мгновенно вытеснив привычные запахи спирта и старой бумаги.

Внутри у меня все заледенело. Сердце сделало тяжелый, болезненный кувырок и затихло где-то в районе горла. Я медленно подняла глаза.

На пороге стояла молодая женщина. На вид ей было не больше двадцати пяти. Короткое, отлично скроенное пальто песочного цвета подчеркивало тонкую талию, на плече висела небольшая сумочка из мягкой кожи. Длинные, темно-каштановые волосы крупными волнами падали на плечи, обрамляя лицо с безупречным макияжем. Большие серые глаза смотрели на меня с вежливым, но слегка снисходительным любопытством.

— Здравствуйте. Я Ольга Сергеевна, новая учительница русского языка и литературы, — ее голос был мягким, певучим, с легкой городской хрипотцой. — Мне сказали, что для завершения оформления в школу нужно получить вашу подпись в медицинской книжке.

— Здравствуйте, Ольга Сергеевна. Проходите, присаживайтесь, — мой голос прозвучал удивительно ровно, почти механически. Профессиональная привычка держать лицо перед пациентами сработала сама по себе, за что я была ей бесконечно благодарна.

Ольга прошла к столу, плавно опустилась на деревянный стул и положила передо мной новенькую медицинскую книжку. Ее пальцы с идеальным французским маникюром аккуратно придерживали кожаную обложку. Я невольно посмотрела на свои руки с коротко остриженными ногтями и сухой кожей и поспешно спрятала их под стол, сжав в кулаки.

— Ну и грязища у вас в селе, — пожаловалась Ольга, аккуратно поправляя воротник пальто. — Едва дошла от школьного общежития. Я привыкла к городу, знаете ли, распределение после института — это просто какое-то испытание на прочность.

— В деревне всегда так осенью, — я открыла ее медицинскую книжку. — Ольга Сергеевна Сергеева. Двадцать четыре года. Ранее хроническими заболеваниями болели? Операции, травмы были?

— Нет, ничего такого, — она скучающе оглядела мой скромный кабинет: старый шкаф с медицинскими справочниками, допотопный ростомер в углу, кушетку, застеленную чистой одноразовой простыней. — Всё стандартно. Я абсолютно здорова. Только голова иногда болит от этой серости вокруг.

— Жалобы на данный момент есть? Сердце, давление, легкие? — я достала из ящика стола стетоскоп. Холодный металл прибора привычно лег в руку, возвращая мне чувство контроля над ситуацией.

— Нет, жалоб нет.

— Снимите пальто, пожалуйста. Мне нужно послушать дыхание и сердце.

Ольга послушно поднялась, легким движением скинула пальто и повесила его на спинку стула. Под ним оказался мягкий ангоровый свитер молочного цвета, который мягко облегал ее округлую, упругую грудь. На шее поблескивала тонкая золотая цепочка с крошечным кулоном. От нее пахло так сильно, что у меня запершило в горле. Это был запах Макара вчера вечером. Запах его куртки, его волос. Каждое мое дыхание сейчас было наполнено осознанием этого факта, но лицо оставалось каменной маской.

— Сделайте глубокий вдох, — я приложила мембрану стетоскопа к ее спине. — Задержите дыхание… Выдохните.

Ее легкие были чистыми, сердце билось ровно, без шумов. Молодое, здоровое тело, не знающее тяжелого физического труда и бессонных ночей у постели больных детей.

— Одевайтесь, — я отошла к столу и начала заполнять бланки. — Анализы все в порядке, флюорография свежая. Я подпишу вам допуск.

— Спасибо, — Ольга быстро натянула пальто, уселась обратно на стул и принялась разглядывать свои ногти. — Вы знаете, я сначала так испугалась, когда меня сюда распределили. Думала, тут совсем глухомань, деревянные туалеты на улице и полное отсутствие цивилизации. Но всё оказалось не так страшно.

Я молча писала, выводя аккуратные буквы в графе «Заключение». Мне не хотелось поддерживать этот разговор, но Ольга, видимо, испытывала острую потребность выговориться. В селе ей явно не хватало собеседников ее круга.

— В школе, конечно, тоска, — продолжала она, доверительно наклонившись к столу. — Директор — старый сухарь, коллеги — женщины предпенсионного возраста, обсуждают только рассаду да соленья. Но мне повезло. Представляете, в первый же день, когда я приехала и сидела на чемоданах в этом жутком холодном доме, который мне выделили, ко мне зашел местный спонсор. Мужчина… просто невероятный для такой глуши.

Моя ручка замерла на долю секунды, оставив на бумаге крошечную жирную точку. Я медленно подняла глаза на Ольгу.

— Вот как? И чем же он вам помог?

— О, он такой чуткий! — Ольга счастливо улыбнулась, и на ее щеках появились милые ямочки. — Увидел, что у меня печка дымит, а дрова сырые. Сам привез сухие колотые березовые дрова, прислал рабочих, чтобы крыльцо починили. Телефон свой оставил, сказал звонить по любому поводу. Он здесь крупный фермер, агроном по образованию. Занимается выращиванием лука. Калинин Макар Егорович, кажется. Вы ведь наверняка его знаете? Тут все его знают.

Мир вокруг меня на мгновение потерял резкость. Звуки улицы, стук дождя по стеклу, гудение обогревателя — все отступило, сменившись тяжелым, ритмичным стуком крови в висках.