Я долго смотрю на экран. Потом пишу: «Пока нет. Мне нужно время».

Отправляю.

Руки не дрожат. Ну, почти.

Вечером я снова выхожу с фотоаппаратом. Снимаю террасу после ужина: пустые бокалы, крошки хлеба, лампу с мотыльками вокруг.

Снимаю море между крышами. Снимаю свою тень на стене.

Себя я пока не снимаю.

Но впервые за долгое время мне кажется, что когда-нибудь смогу.

Глава 13

Телефон на столе подпрыгивает. Игорь перешел к тяжелой артиллерии – звонкам.

Я смотрю, как на экране высвечивается его фото. На нем он в сером костюме, серьезный, надежный.

Вид человека, который точно знает, как правильно расставлять папки в шкафу и приоритеты в жизни.

– Да, Игорь, – отвечаю я на шестой звонок.

– Вера, ты издеваешься? – Его голос вибрирует от плохо скрываемого раздражения. – Ты уехала, ничего не объяснив. Устроила какой-то детский сад, какой-то спектакль с исчезновением. Где ты вообще?

– Я на море. И я не исчезала, я просто уехала. Ты знал, что я уеду.

– «Просто»? – Он делает паузу, в которой слышится тяжелый вздох. Видимо, сейчас начнется стадия «мудрый наставник». – Вера, я скучаю. Нам нужно спокойно поговорить. Нельзя рушить семью из-за одной досадной ошибки.

Ошибка…

Удивительно удобное слово.

Ошибка – это когда ты забыл выключить утюг или купил соль вместо сахара.

Ошибка – это опечатка в отчете.

А когда ты месяцами выстраиваешь параллельную реальность, врешь, глядя в глаза, и стираешь переписки – это не ошибка.

– Ошибки совершают в диктантах, Игорь. А ты сделал выбор.

– Ты ведешь себя нелогично, – отрезает он. – Давай ты вернешься, и мы все обсудим.

Я кладу трубку, не дожидаясь финала. Моя порция «логики» на сегодня исчерпана.

Следом пиликает мессенджер. Групповой чат с детьми.

У них сейчас сессия, лето, которое должно быть пропитано кофе и конспектами, а не родительскими драмами.

Я стараюсь писать максимально бодро: «У меня все хорошо, дышу йодом, отдыхаю».

Но Даша пишет в личку через пять минут после общего чата.

«Мам, а ты правда отдыхаешь? Или опять делаешь вид?»

Я читаю эту фразу несколько раз.

И странно: от Игоря меня трясет злостью, а от Дашиных слов – чем-то другим.

Как будто она тихо открыла дверь в комнату, где я много лет складывала усталость, обиды, недосып, чужие носки, списки покупок, школьные поделки, семейные улыбки и фразу «ничего страшного».

Мне казалось, я отлично справлялась. Я была мамой-скрепкой.

Все соединяла, все держала.

Если Игорь задерживался и не звонил, я говорила детям: «Папа занят».

Если он приходил раздраженный, я делала вид, что это просто работа.

Если дома висела тишина, я включала чайник.

Чайник вообще был моим главным семейным психологом.

Оказывается, дети видели.

Видели, как я сглаживаю углы, пока сама об них режусь.

Как помню все за всех.

Как улыбаюсь по расписанию.

Как чиню то, что ломали не мои руки.

Я печатаю: «Я пробую не делать вид».

Стираю.

Пишу снова: «Не очень получается, но я учусь».

Даша отвечает не сразу. Я уже успеваю придумать семь вариантов ее тревоги и один вариант, что она решила бросить институт и приехать спасать мать от моря и чаек.

Наконец приходит сообщение: «Я рада. Только не пропадай, ладно? И не защищай нас от всего. Мы не маленькие».

Я сглатываю.

«Вы для меня всегда маленькие», – пишу я.

Даша: «Ну да. Особенно Тема со своими 187 см».

Я смеюсь вслух. Женщина за соседним столиком оборачивается, но без осуждения.

Возможно, у нее тоже есть взрослые дети, бывшие надежды и кофе, который давно остыл.

Тема пишет в общий чат: «Если что, я могу приехать и поговорить с папой как мужчина».

Я представляю своего длинного, худого сына, который до сих пор забывает есть суп, «говорящим как мужчина» с Игорем.

Сердце сжимается и улыбается одновременно.

«Не надо ни с кем говорить, – отвечаю я. – Учись. Сдай сессию. Это будет твой вклад в семейную стабильность».

Тема: «Жестоко. Я думал, можно просто приехать на море».

Даша: «Я тоже за вклад в виде моря».

Я обещаю им созвониться вечером и убираю телефон экраном вниз.

Но он, конечно, снова звонит.

Игорь. Видимо, судьба решила, что у меня слишком ровное давление.

Я выхожу из кафе во двор, чтобы не устраивать драматический театр перед другими туристами.

Во дворе пахнет персиками, мокрым камнем и чем-то жареным из кухни.

Над цветочными горшками суетятся пчелы.

Пчелы живут правильно: нашли цветок, взяли свое, улетели. Никаких «я запутался».

– Да, – говорю я.

– Ты бросила трубку.

– Закончила разговор.

– Вера, я не враг тебе.

– Сейчас ты больше похож на человека, который требует доступ к месту аварии, хотя сам был за рулем.

– Очень образно.

– Я стараюсь.

Он молчит пару секунд.

– Слушай, я правда не хочу ругаться. Я понимаю, что виноват. Понимаю. Я много думал.

– Уже? Рада за твой мыслительный процесс

– Не язви, пожалуйста.

Я прислоняюсь к стене. Камень теплый. Солнце слепит, и я щурюсь.

– Хорошо. Говори.

– Я не хочу тебя терять. Нас. Дом. Детей. Все, что мы строили.

Вот это «дом, детей, все» звучит знакомо. Как список имущества при переезде.

Диван, шкаф, семья, мультиварка.

– Дети не вещь, Игорь. И я тоже.

– Я не это имел в виду.

– Ты часто не это имеешь в виду. Удобная особенность.

И тут я замечаю Марка.

Он стоит у входа в подсобку с ящиком черешни в руках.

Остановился, потому что какой-то ремень на ящике зацепился за ручку двери. Но по лицу видно: он слышит достаточно.

Не все, но достаточно, чтобы понять жанр происходящего.

Наши взгляды встречаются. Он не делает сочувственное лицо. Не поднимает брови. Не показывает жестами: «Убить? Закопать? Подать лопату?»

Просто отворачивается и начинает спокойно распутывать ремень.

И это почему-то помогает.

– Ты где? – спрашивает Игорь.

– Во дворе.

– С кем?

Я закрываю глаза.

– С пчелами, Игорь. Они пока ведут себя достойнее всех.

– Очень смешно.

– Мне да.

– Ты специально меня провоцируешь?

– Нет. Если бы специально, было бы эффектнее.

Он снова выдыхает. Этот выдох уже другой. Усталый. Почти растерянный.

– Вера, я приеду.

Я выпрямляюсь.

– Что?

– Я приеду. Нам надо поговорить не по телефону. Я найду, где ты. Или ты сама скажешь.

Во мне что-то резко холодеет. Потом, наоборот, вспыхивает.

Я не сразу понимаю, что это – страх или злость. Возможно, и то, и другое.

– Игорь, я не приглашала тебя.

– Я твой муж.

– Сейчас это звучит не как аргумент, а как угроза.

– Не драматизируй.

– Спасибо, что напомнил. А то я уже почти забыла, как это называется.

– Я вылетаю завтра, – говорит он. – Или послезавтра. Разберусь с делами и приеду. Мы поговорим нормально.

Нормально. У нас все должно быть нормально.

Нормальные разговоры, нормальная семья, нормальная жена, которая немного пообижалась, но потом вернулась к своим кастрюлям, полотенцам и умению не замечать очевидное.

– Не надо приезжать, – говорю я категорично.

– Надо, – давит в ответ.

– Мне – не надо.

– Ты сейчас не в состоянии принимать решения.

Вот тут злость побеждает страх с большим отрывом.

– А, вот как. Значит, когда я стирала твои рубашки, рожала детей, работала, платила за кружки, выбирала обои, ухаживала за твоей мамой после операции и помнила, какие таблетки у кого заканчиваются, я была в состоянии. А теперь, когда решила побыть одна, внезапно утратила дееспособность?

Он молчит.

– Вера…

– Не приезжай без моего согласия.

– Я приеду, – повторяет он. Тише, но упрямо. – Потому что люблю тебя.

Я почти произношу: «Поздновато ты это вспомнил».