Правда, придется где-то переждать до нужной даты, но это не проблема.

Сниму недорогую гостиницу.

Здесь точно не смогу остаться.

Игорь идет за мной.

– Ты мне мстишь?

– Нет.

– Тогда зачем уезжаешь?

Я открываю зеркальный шкафчик.

В зеркале мы стоим рядом. Он – высокий, растерянный, красивый даже сейчас, что особенно несправедливо.

Я – с заколотыми кое-как волосами и лицом женщины, которая не планировала сегодня уезжать из дома.

– Потому что я не хочу сидеть здесь и смотреть, как ты ходишь по квартире виноватым привидением, – говорю я. – Не хочу ждать, когда ты решишь, насколько сильно запутался. Не хочу готовить ужин человеку, который спрашивает, зачем я смотрела фотографию.

Он вздрагивает.

– Я сказал глупость.

– Да. И это была очень информативная глупость.

Я закрываю косметичку.

– Мне нужно выйти из этой квартиры. Физически. Иначе я начну приспосабливаться. А я очень хорошо умею приспосабливаться, Игорь. Слишком хорошо.

Он смотрит на меня, и мне вдруг становится почти жалко его. Почти.

Это опасное чувство. С него начинаются все быстрые прощения.

Я прохожу мимо.

– У тебя работа, ну куда ты собралась?

– Ноутбук возьму.

– Клиенты.

– Переживут.

Я кладу косметичку в чемодан. Достаю конверт из ящика стола. Билеты.

Старая фотография выпадает на пол.

Мы оба смотрим на нее.

Там мы молодые. Я в смешной шляпе, Игорь в белой футболке, оба загорелые и еще не знаем, что двадцать лет – это не просто цифра, а склад вещей, обид, привычек, смешных историй, недосказанностей и чеков из супермаркета.

Игорь наклоняется, поднимает снимок.

Он держит фотографию, как доказательство. Только я не понимаю, чего именно.

– Я не хочу все разрушить, – говорит он.

– Тогда надо было начинать с этого пункта раньше.

– Можно все исправить.

Я беру у него снимок.

– Возможно. Но не сегодня утром. И не пока ты произносишь фразы, в которых виновата моя внимательность.

Он опускает руку.

– Я могу поехать с тобой.

– Нет.

– Почему?

– Потому что я не хочу смотреть на море и думать, проверяешь ли ты телефон под столом.

– Я удалю ее номер.

– Как великодушно.

Закрываю чемодан. Молния, на удивление, поддается. Видимо, даже она понимает, что спорить бесполезно.

В прихожей я надеваю кроссовки. Не самые красивые, зато удобные.

Очень символично. Красивое в моей жизни сегодня явно переоценено.

Игорь стоит рядом.

– Ты хотя бы скажи, куда именно едешь.

– В билете написано.

– Вера.

– На море, Игорь. Туда, где вода, чайки и люди в шлепанцах. Географически достаточно точно.

– Я буду звонить.

– Не надо часто.

– А если что-то случится?

– Тогда я позвоню сама.

Он молчит.

Я беру сумку, чемодан. Он тянется к ручке чемодана.

– Дай я донесу до такси.

Я смотрю на его руку.

– Донеси.

Пусть донесет. В этом нет прощения. Чемодан и вправду тяжелый.

Мы выходим из квартиры. Лифт едет долго, как будто тоже хочет избежать этой сцены.

На площадке пахнет чьим-то завтраком и кошачьим кормом. Жизнь вообще редко выбирает подходящие декорации.

В лифте мы стоим рядом и смотрим на двери.

– Я правда не хотел, – говорит он тихо. – Это вышло случайно один раз…

– Значит, все-таки было?

Молчит виновато.

Ну, вот и признался…

Глава 8

Аэропорт встречает меня так, как умеют встречать только аэропорты в разгар сезона: очередями, запахом кофе, нервными детьми и людьми, которые почему-то уверены, что если встать вплотную к ленте досмотра, чемодан приедет быстрее.

Я стою посреди всего этого с чемоданом в одной руке, сумкой с ноутбуком в другой, и чувством, что у меня изнутри вытащили одну важную деталь, а инструкцию по сборке обратно не оставили.

Несколько дней я провела в гостинице.

Можно было бы поехать к любой из подруг, но я не увидела смысла.

Плакаться кому-то в жилетку?

Это не по мне.

По мне – действовать.

На табло мой рейс горит спокойным синим. Регистрация открыта. Мир продолжает функционировать.

Я прохожу регистрацию быстро. Даже слишком.

Женщина за стойкой спрашивает:

– Второй пассажир не летит?

– Не летит.

Она кивает так профессионально, будто люди каждый день приходят в аэропорт с лишними билетами.

– Место остается пустым?

– Пока да.

Она печатает что-то, возвращает мне документы и посадочный.

– Приятного полета.

Я забираю паспорт и думаю, что «приятного» сегодня выглядит как издевательство, но женщина ни в чем не виновата.

Она просто нажимает кнопки и выдает фразы. У всех своя работа.

После досмотра я покупаю кофе, который стоит как маленькая бытовая техника, и нахожу зал ожидания у нужного выхода.

Свободных мест почти нет. Люди сидят на чемоданах, на подлокотниках, на собственном терпении.

Я замечаю кресло у окна. Почти чудо.

Подхожу, ставлю кофе на маленький столик рядом, сажусь и позволяю себе выдохнуть.

Ровно на три секунды.

– Вообще-то это мое место.

Голос звучит сверху. Сухой, ровный, без извинений. Я поднимаю глаза.

Передо мной стоит мужчина лет сорока пяти, может, чуть старше. Высокий, в темной рубашке, с небольшим рюкзаком через плечо и выражением лица человека, который не только знает расписание рейсов, но и лично осуждает их за неточность.

– Простите? – говорю я.

– Мое место, – повторяет он и кивает на кресло.

Я оглядываюсь. Никаких табличек, гербов, фамильных вензелей.

– Оно подписано?

– Нет.

– Тогда откуда такая уверенность?

Он показывает на маленький черный ежедневник, лежащий на соседнем сиденье, и стакан воды на столике.

Я смотрю на ежедневник. Потом на свой кофе. Потом на мужчину.

– Потрясающе. Вы заняли место канцелярией?

– Я отошел на минуту.

– А я села на минуту.

– Минута закончилась.

Я даже улыбаюсь.

– У вас всегда такой стиль общения? Или я удачно попала на премьеру?

– Обычно люди замечают, что место занято.

Он спокойно смотрит на меня. Слишком спокойно.

Меня это мгновенно раздражает.

Я сейчас внутри – как бомба замедленного действия, а он стоит и не шевелится, будто в жизни все можно решить интонацией.

– Можете сидеть, – говорит он, наконец.

– Как благородно.

– Но кофе стоит на моем столике.

– Столик тоже ваш?

– Нет. Но вода моя.

– Тогда у нас уже совместное хозяйство. Быстро развиваемся.

Он чуть приподнимает бровь. Не улыбается.

Вот это особенно неприятно: человек явно понимает шутку, но не считает нужным поддержать. Таких надо штрафовать.

Я беру кофе, встаю.

– Забирайте свой трон.

– Я сказал, можете сидеть.

– А я сказала, забирайте.

Я отхожу на шаг, но свободных мест вокруг нет. Вообще.

Даже пол занят чьими-то ногами, сумками и детской машинкой.

Мужчина замечает это, конечно. Он из тех людей, которые все замечают.

Наверняка видит и мое лицо, и то, как я слишком крепко держу стакан, и то, что если кто-нибудь сейчас скажет мне «улыбнитесь», я могу войти в местные новости.

– Садитесь, – говорит он. – Я постою.

– Не надо изображать галантного попутчика. Мы еще даже не взлетели.

– Я не изображаю. Мне правда удобнее постоять.

– Конечно. Мужчины всегда любят делать вид, что им удобно, когда им выгодно выглядеть прилично.

Он смотрит на меня чуть внимательнее.

– Плохое утро?

– Великолепное. Просто захотелось начать отпуск с конфликта из-за мебели.

– Тогда удачно начали.

Я фыркаю и все-таки сажусь. Он остается стоять рядом, берет свой ежедневник и воду.

Я делаю глоток кофе и обжигаю язык. Прекрасно. Теперь болит еще и он. Полный комплект.

Некоторое время мы молчим. Я смотрю в окно на самолеты, которые лениво ползут по полосе, как огромные белые насекомые.