Я достаю фотоаппарат.

Не знаю, зачем. Просто руки просят что-то делать, кроме как держать себя в куче.

Сначала снимаю море. Получается скучно.

Море как море, голубое, плоское, открытка для холодильника.

Потом поворачиваюсь к ступеням, ведущим с пляжа на набережную. Они мокрые, блестят на солнце, по краям облупилась белая краска, в трещинах застрял песок.

Кто-то оставил на второй ступеньке детскую резиновую уточку.

Я навожу фокус.

Щелчок.

И вдруг становится чуть легче.

Не сильно. Не так, чтобы музыка и белая рубашка.

Но как будто внутри кто-то открыл маленькую форточку.

Я иду по городу и снимаю не то, что положено.

Не панорамы, не сувенирные лавки, не вывески «Лучшие хачапури у моря», хотя эта фраза, конечно, требует отдельного расследования.

Я снимаю мокрый след от швабры у входа в аптеку. Старика, который несет арбуз под мышкой с таким достоинством, будто это королевская регалия.

Девочку в розовом купальнике и с надувным кругом в виде единорога; круг больше девочки, и он явно принимает основные решения в их паре.

Снимаю облупленную синюю дверь. Краска слезает лоскутами, под ней виден старый зеленый слой, а у ручки висит связка сушеной лаванды.

Снимаю чайку на мусорном баке. У чайки такое лицо, что я сразу понимаю: если бы она работала в налоговой, никто бы не уходил без штрафа.

– Не двигайся, красавица, – говорю я ей.

Чайка смотрит на меня с презрением и отворачивается.

Щелчок.

К полудню я пью кофе в маленькой забегаловке на углу.

Кофе горький, чашка с трещиной, стол качается.

Я подкладываю под ножку салфетку и чувствую странную гордость, будто починила не стол, а часть своей жизни.

Телефон лежит экраном вниз. Игорь пишет.

Я знаю, потому что он вибрирует с настойчивостью больной совести.

«Вера, нам нужно поговорить».

«Ты ведешь себя странно».

«Я не понимаю, что ты хочешь доказать».

Я тоже не понимаю. Наверное, что я могу сидеть одна в кафе, пить слишком крепкий кофе, носить идиотскую шляпу и не спрашивать разрешения быть смешной.

Вечером я возвращаюсь в «Соль и ветер» усталая, соленая и с картой памяти, забитой дверями, ступенями и птицами с характером.

На террасе Марк спорит с мужчиной в кепке. Перед ними стоят ящики с персиками.

– Это не персики, – говорит Марк.

– А что это, по-твоему?

– Трагедия сельского хозяйства.

– Нормальный товар.

Марк берет один персик, слегка сжимает, и тот почти складывается в его пальцах.

– Он умер еще в дороге. Я не покупаю покойников.

Поставщик обиженно фыркает.

– Ты всегда такой привередливый.

– Я плачу деньгами, а не пожеланиями здоровья. Привози нормальные.

Я прохожу мимо, стараясь не вмешиваться, но Марк замечает мою шляпу.

– Смело.

– Это комплимент или диагноз?

– Сложно сказать.

– Муж сказал бы, что она несерьезная.

Марк кладет персик обратно в ящик.

– Иногда несерьезные вещи спасают серьезнее всех.

Я не сразу нахожусь что ответить, поэтому поправляю шляпу, будто она действительно часть важного плана по спасению.

Поднимаюсь к себе, переодеваюсь и долго смотрю снимки на маленьком экране фотоаппарата.

Не все удачные. Большинство кривые, часть пересвечена, на одном снимке вместо чайки только ее задняя часть, что, впрочем, тоже передает характер.

Но среди них есть несколько живых. Мокрые ступени. Синяя дверь. Старик с арбузом. Девочка с кругом, который тянет ее в сторону мороженого.

Я смотрю на эти фотографии и впервые за несколько дней думаю не об Игоре.

Думаю о свете. О линии. О том, как смешно выпирает из кармана старика газетный уголок.

О том, что город не старается мне понравиться, и именно поэтому нравится.

На следующий день я опять иду с фотоаппаратом.

И на следующий тоже.

Я начинаю узнавать улицы не по названиям, а по деталям.

Тут утром пахнет хлебом.

Там у дома с зеленым балконом сидит кот с лицом бывшего чиновника.

На углу женщина продает инжир и каждый раз говорит мне: «Девочка, бери, сладкий, как первая любовь».

Я каждый раз отвечаю: «Тогда мне, пожалуйста, что-нибудь поспокойнее».

Я завтракаю одна уже без демонстративности. Просто сажусь, ем омлет, слушаю, как Лика кому-то объясняет, что номер «с видом на море» не означает, что море обязано смотреть в ответ.

Молодожены появляются за завтраком все более помятыми и счастливыми.

Тамара Петровна смотрит на них с одобрением и подсовывает им двойную порцию каши.

– Вам силы нужны, – говорит она со знанием дела.

Я давлюсь кофе.

Марк то появляется, то исчезает. Его присутствие в отеле похоже на работу какого-то скрытого механизма.

То он на крыше прикручивает антенну, то в подвале ругается с насосом, то стоит у стойки и спокойно объясняет женщине с чемоданом, что номер с видом на море не означает, что море персональное и без других людей.

Однажды я вижу, как он несет чемодан пожилой пары на второй этаж. Чемодан огромный, видимо, там спрятали кирпичи или маленький рояль. Женщина семенит следом и причитает:

– Осторожнее, там лекарства, плед, две пары туфель и стеклянная банка.

– С вареньем? – спрашивает Марк.

– С пуговицами.

Он останавливается на ступеньке и поворачивает голову.

– Конечно. Самое нужное на море.

– Молодой человек, вы смеетесь?

– Нет. Уважаю подготовку.

Он доносит чемодан, возвращается вниз, вытирает лоб и замечает, что я смотрю.

– Что?

– Ничего. Просто вы почти обаятельный.

– Пройдет.

– Надеюсь, не осложнение?

– Хроническое, но под контролем.

Наши разговоры становятся другими. Не мягкими, нет.

Мы не переходим внезапно на глубокие взгляды и многозначительное молчание, от которого в книгах обычно у всех дрожат ресницы.

Но колючки укорачиваются. Как будто мы оба устали держать вилки наготове.

Глава 12

Однажды вечером я застаю его на пляже. Солнце уже низко, вода темнеет, люди расходятся по кафе и душам.

Марк стоит босиком у кромки воды с фотоаппаратом. Снимает море.

Не быстро, не туристически. Он долго ждет, потом делает один кадр. Снова ждет.

Ветер треплет его рубашку, волна подбирается к ногам и откатывается, будто передумала.

Я останавливаюсь в нескольких метрах.

– Вы его уговариваете? – спрашиваю я.

Он не оборачивается.

– Кого?

– Море. У вас вид такой, будто вы пытаетесь добиться от него признательных показаний.

– Оно молчит лучше людей.

– И делает вид, что ничего не знает, – добавляю я.

Мужчина опускает фотоаппарат и наконец смотрит на меня.

– Снимаете?

Я поднимаю свой.

– Город. Двери. Ступени. Чаек-прокуроров.

– Чайки не прокуроры. Чайки – рейдеры.

– У одной сегодня был взгляд налогового инспектора.

– Значит, старшая.

Мы идем вдоль берега. Не вместе как пара. Просто в одном направлении, что уже почему-то кажется событием.

– Я видела ваши фотографии на выставке в холле, – говорю я.

– И?

– Горизонт почти не завален.

– Почти?

– Я же не могу хвалить сразу. Вы привыкнете.

– Опасность велика.

На самом деле его фотографии мне нравятся. В них нет попытки продать море. Оно у него не глянцевое, не открытка, не «райский отдых семь дней шесть ночей».

Оно тяжелое, живое, иногда сердитое. На одном снимке пустой пирс после дождя. На другом – мокрый песок с отпечатками ног, которые ведут в разные стороны.

Есть фотография старого окна с белыми ставнями, где в стекле отражается кусок неба.

Я не говорю ему всего этого. Почему-то кажется слишком личным.

– Отель давно ваш? – спрашиваю я.

Марк идет молча несколько шагов.

– Несколько лет.

– Наследство?

– Можно сказать.

Он бросает камешек в воду. Камешек тонет без всякого драматизма.