Я долго смотрю на снимок.

Игорь тогда был другим. Или я была другой.

Или мы оба просто лучше высыпались.

– Ну здравствуй, Вера из прошлого, – говорю я фотографии. – Как у тебя дела? Не знаешь еще, что через двадцать лет будешь радоваться, если муж сам запишется к стоматологу.

Я выбираю именно этот снимок. Он немного выцвел, но в этом даже есть честность. Ничто не остается ярким просто так. За всем надо ухаживать.

За фотографиями, за цветами на подоконнике, за отношениями.

Особенно за отношениями.

А мы с Игорем, кажется, давно поставили наш брак в режим энергосбережения.

Пора это исправить!

Глава 2

Нахожу в ящике плотный белый конверт. Туда кладу распечатанные билеты и старую фотографию. Получается почти трогательно. Даже слишком.

Я на всякий случай не плачу. В моем возрасте слезы надо использовать экономно: они потом отражаются на лице, а крем под глаза стоит как авиабилет до моря.

Телефон звонит. На экране – «Даша».

Дочь.

– Мам, привет, – говорит она бодро.

Слишком бодро для человека на сессии. Значит, что-то нужно.

– Привет. Ты в порядке?

– Пока да. Слушай, у тебя нет моей синей рубашки?

– Даша, ты учишься в другом городе.

– Я знаю. Просто вдруг я ее дома оставила.

Я смотрю на потолок.

– Ты думаешь, я сейчас пойду в твою комнату, найду синюю рубашку, приложу ее к сердцу и силой материнской любви телепортирую?

– Было бы удобно.

– Было бы. Но нет. Как сессия?

– Нормально. Завтра экзамен. Я почти готова.

– «Почти» – это как?

Пауза.

– Ну… я открыла файл.

– Отличное начало. Файл не испугался?

– Мам…

Я улыбаюсь.

– Ладно. Ешь нормально?

– Да.

– Спишь?

– Мам.

– Поняла. Не вмешиваюсь в личную жизнь взрослого человека, который ищет рубашку за несколько сотен километров.

Даша смеется.

– А у вас как?

Я смотрю на конверт на столе.

– У нас? Тихо. Очень тихо. Я даже слышу свои мысли, это неприятно.

– Привыкай. Мы теперь взрослые.

– Не спеши. Взрослые сами знают, где их рубашки.

– Удар ниже пояса.

Мы еще минуту болтаем ни о чем. Она отключается, а я остаюсь с телефоном в руке и странным чувством.

Дети выросли. Они больше не занимают все пространство.

И в этой освободившейся комнате нашей жизни вдруг обнаружились мы с Игорем.

Только мы.

И я не очень понимаю, что с нами делать.

Работа спасает от лишних мыслей.

Я открываю папку с фотографиями недавней семейной съемки.

На экране появляется пара с двумя близнецами лет пяти. Мальчики на каждом кадре выглядят так, будто их поймали при попытке ограбления кондитерской.

Мама улыбается героически. Папа держит одного ребенка вверх ногами и не замечает этого.

Я обрабатываю снимки, выравниваю цвет, убираю пятно с платья, немного смягчаю тени. Люди станут смотреть эти фотографии и думать: какой прекрасный день, какая счастливая семья.

И они не будут помнить, что за минуту до кадра один близнец засунул палку в фонтан, второй кричал, что не будет любить никого, а папа прошептал мне:

– Вы правда это все потом сделаете красивым?

Я тогда ответила:

– Я фотограф, а не волшебник. Но постараюсь.

Сейчас я увеличиваю лицо мамы. В ее улыбке есть усталость, но есть и нежность. Настоящая. Не постановочная.

Я вдруг ловлю себя на мысли: когда Игорь в последний раз смотрел на меня нежно?

Не благодарно, когда я напомнила ему про день рождения его начальника.

Не одобрительно, когда рубашки были поглажены.

Не рассеянно, когда он проходил мимо телевизора.

А именно нежно.

Я не помню.

И это не драматично. Никаких скрипок. Просто факт, как пыль на полке.

Вроде мелочь, но если провести пальцем – видно.

К вечеру я успеваю закончить половину заказа, сварить суп, убрать кухню и три раза подойти к конверту.

Я решаю, что вручу билеты после ужина. Не сразу с порога.

Мужчины, как я давно поняла, не всегда готовы к счастью до того, как поедят.

В шесть сорок Игорь пишет:

«Буду около восьми».

Я отвечаю:

«Жду».

Смотрю на это слово и думаю, что оно вообще-то описывает последние двадцать лет.

Жду с работы.

Жду, когда освободится.

Жду отпуска.

Жду, когда дети подрастут.

Жду, когда мы снова станем не только родителями, менеджерами быта и соседями по ипотеке, а мужчиной и женщиной.

Сегодня я не хочу ждать. Сегодня я хочу сделать шаг сама.

Я переодеваюсь. Не в вечернее платье, конечно.

Если я встречу Игоря у двери в вечернем платье, он решит, что забыл про годовщину, и у него случится микроинфаркт.

Я надеваю простую темно-синюю блузку, джинсы, распускаю волосы. Крашу ресницы. Даже духи достаю – те самые, которые берегу «на случай».

Случай, Вера, говорю я себе, не приходит сам. Его надо иногда вытащить из шкафа, протереть от пыли и поставить на видное место.

В семь пятьдесят восемь в замке поворачивается ключ.

Я почему-то волнуюсь. Смешно.

Мы с Игорем женаты больше двадцати лет, я видела его с температурой, в старых трениках, после удаления зуба мудрости и в момент, когда он пытался собрать шкаф по инструкции на польском.

Казалось бы, какие тайны.

Он заходит, снимает пальто, ставит портфель у стены.

– Привет, – говорит мужчина.

– Привет.

Он целует меня в щеку. Быстро, привычно, как ставят галочку.

– Вкусно пахнет.

– Это суп.

– Хороший сюрприз, – говорит он и идет мыть руки.

Я смотрю ему вслед и смеюсь.

– Игорь, если суп для тебя сюрприз, у нас все хуже, чем я думала.

Из ванной доносится шум воды.

– Что?

– Ничего. Мой руки.

За ужином он рассказывает про работу. Про какого-то Сергея Палыча, который опять все согласовал не так. Про подрядчиков. Про презентацию.

Я киваю, подливаю ему чай, думаю о конверте, который лежит на стуле рядом со мной, прикрытый журналом.

– А у тебя как день? – спрашивает Игорь.

Я даже немного удивляюсь. Обычно этот вопрос у нас звучит как пункт программы, но сегодня мне хочется увидеть в нем знак.

– Хорошо. Работала. С Дашей говорила. Она ищет синюю рубашку.

– У нас?

– Конечно. Где же еще искать рубашку, если ты в другом городе?

Игорь усмехается.

– Дети.

– Взрослые дети, – поправляю я.

– Это хуже. Расходы взрослые, мозги детские.

– Не ворчи. Ты сам иногда ищешь очки, которые у тебя на голове.

– Это другое.

– Конечно. У мужчин все другое. Даже потерянные очки имеют стратегическое значение.

Он улыбается. Небольшая, но настоящая улыбка. И мне от нее становится тепло.

Вот. Значит, не все потеряно.

После ужина я убираю тарелки. Игорь, что уже почти чудо, помогает: относит салатник к раковине. Не моет, но в нашем семейном зачете это уверенный шаг к медали.

– Садись, – говорю, улыбаясь загадочно. – У меня для тебя кое-что есть.

Он настораживается.

– Вера, если это про шкаф в коридоре, я помню.

– Ты помнишь его уже третий месяц.

– Я морально готовлюсь.

– Расслабься. Не шкаф.

Он садится за стол, смотрит на меня с осторожностью человека, которому сейчас могут предложить либо отпуск, либо семейную психотерапию.

Я достаю конверт.

– Это тебе. То есть нам.

– Нам?

– Открой.

Он берет конверт. Открывает, достает фотографию.

Сначала смотрит на нее. Потом на меня.

– Ого, – произносит тихо. – Где ты это нашла?

– В коробке. Среди зимы, лета и пакета с пакетами.

Он улыбается.

– Мы тут смешные.

– Молодые.

– Это одно и то же?

– Почти.

Он рассматривает фото дольше, чем я ожидала. Мне хочется верить, что он тоже вспоминает тот отпуск.

Как мы ели горячую кукурузу на пляже, как заблудились в городе, как он купил мне ужасную шляпу, а я носила ее весь день, потому что он был таким довольным.