Он смотрит на меня раздраженно. И это раздражение почему-то ранит сильнее, чем сама фотография. Потому что бледность – это страх. А раздражение – это уже позиция.

– Ты все усложняешь.

– Нет, Игорь. Я как раз очень упрощаю. Вот ты. Вот женщина. Вот твоя рука у нее на талии. Вот твое лицо. Мне кажется, для мужчины, пойманного фотографом, ты удивительно плохо подготовился.

– Господи, это ничего не значит.

– Рука на талии?

– Все.

– Все ничего не значит?

– Не передергивай.

– Я не передергиваю. Я уточняю. Профессиональная привычка.

Он садится обратно, но уже не так уверенно. Телефон кладет экраном вниз.

Поздно. Этот жест надо было вводить раньше, как профилактику семейных катастроф.

– Мы просто общались, – говорит он.

– Конечно. Люди часто общаются талиями.

– Вера.

– Что?

– Я запутался.

Я смотрю на него.

– В чем именно? В маршруте от офиса до банкетного зала?

– Не надо язвить.

– Поздно. Это единственное, что пока держит меня в рамках уголовного кодекса.

Он молчит, потом вздыхает. Тяжело, многозначительно.

Так вздыхают мужчины, которым приходится объяснять жене, почему они случайно оказались негодяями.

– У нас давно все не так, – говорит он с упреком.

Я киваю.

– Ага.

– Мы отдалились.

– Конечно.

– Дети выросли. Ты все время в работе. Я тоже. Мы почти не разговариваем нормально.

– И поэтому ты решил поговорить с женщиной в зеленом платье. Очень логично. Цвет располагает.

– Это не было специально.

– Что именно? Платье?

– Вера, я серьезно.

– Я тоже. Просто ты говоришь такими фразами, что мне хочется спросить: ты скачал эти оправдания из интернета или вам выдают памятку в клубе мужчин среднего возраста?

Он вскидывает голову.

– Ты сейчас хочешь меня унизить?

– Нет. Я сейчас хочу понять, мне муж изменил или, мне это все просто снится?

– Я не изменял, – говорит он быстро.

Слишком быстро.

Я смотрю на экран.

– То есть это была репетиция?

– Между нами ничего не было.

– Между вами на этом снимке достаточно много всего.

Он сжимает губы.

– Это просто… симпатия. Общение. Мне было хорошо с человеком, который меня слушает.

Я даже улыбаюсь.

– Как трогательно. А я, значит, все эти годы тебя не слушала. Просто стояла рядом с включенным шумоподавлением.

– Я не это сказал.

– Но имел в виду именно это.

Игорь устало опускает плечи.

– Ты не понимаешь.

– Это тоже из памятки?

– Да что ты все шутишь!

Я перестаю улыбаться.

– Потому что если я сейчас не буду шутить, Игорь, я начну кричать. А если начну кричать, то проснется соседка снизу, придет наверх и будет на твоей стороне просто потому, что ты ей однажды помог донести арбуз.

Он замолкает.

Я закрываю ноутбук. Щелчок получается громкий, почти торжественный.

– Кто она? – спрашиваю я.

– Неважно.

– Для тебя, может, и неважно. Для меня очень даже познавательно.

– Ольга.

– Ольга, – повторяю я. – Прекрасно. У нее фамилия есть или это уже слишком интимная информация?

– Она работает с нашими партнерами.

– Ну конечно. Партнеры у тебя последнее время очень общительные.

– Вера, это не роман.

– А что это?

Он смотрит в сторону окна.

– Я не знаю.

– Удобно.

– Я правда не знаю.

– Зато я знаю, – говорю я. – Это называется трусость с гарниром из кризиса среднего возраста.

Он резко поднимается.

– Ты несправедлива.

– Возможно. Но, знаешь, сегодня у меня скидка на объективность.

Мы молчим.

На кухне все то же самое.

Чайник, чашки, магниты на холодильнике, список покупок, где моей рукой написано: «молоко, яйца, сыр, губки».

Абсурдно. В мире рухнуло что-то важное, а губки все еще нужны.

Игорь делает шаг ко мне.

– Вера, послушай. Давай не будем принимать решений сгоряча.

– Я как раз очень спокойна.

– Нет, ты сейчас на эмоциях.

Он хочет взять меня за руку. Я убираю ладонь со стола.

Замечает.

И впервые выглядит по-настоящему растерянным.

– Я не хотел тебя ранить, – говорит он тише.

– Обычно для этого не надо делать то, что ранит.

– Я понимаю.

– Нет. Ты понял только, когда я развернула ноутбук.

Мужчина молчит. И в этом молчании уже нет ни раздражения, ни уверенности. Только неприятная пустота.

Я встаю, беру свою чашку, выливаю остывший чай в раковину.

Чай выглядит так, будто тоже не выдержал разговора.

– Я уеду, – говорю вдруг решительно.

– Куда?

– На море.

Он моргает. Часто-часто.

– Что?

– На море. У нас билеты.

– Вера, подожди…

– Не переживай. Я поеду одна.

Глава 7

– Ты серьезно?

– На удивление.

– Одна?

Я пожимаю плечами.

– Пока не знаю. Но точно не с тобой.

Вот это я говорю даже для себя неожиданно.

Слова вылетают раньше мыслей.

Игорь смотрит на меня внимательно.

– Что значит – не знаешь?

– Значит, я еще не решила, с кем мне ехать и зачем. Но я точно знаю, что если останусь здесь до приезда детей, то либо прощу тебя слишком быстро, либо разобью что-нибудь слишком дорогое. Оба варианта мне не нравятся.

– Вера, давай поговорим нормально.

– Мы уже поговорили. Нормально для обстоятельств. Никто не умер, сахарница жива.

– Ты не можешь просто взять и уехать.

– Могу. У меня паспорт, билет и сорок лет опыта в собирании чужих вещей по дому. Свои как-нибудь соберу.

– А дети?

– Дети на сессии. И я не собираюсь впутывать их в это раньше времени.

– Я не об этом.

– А о чем?

Он не отвечает.

Я выхожу из кухни в комнату. Открываю шкаф. Достаю чемодан с верхней полки. Он падает мне на плечо, и я шиплю.

Игорь появляется в дверях.

– Дай помогу.

– Не надо.

– Вера.

– Игорь, если ты сейчас героически поможешь снять мне чемодан, брак от этого не восстановится.

Он все равно делает шаг, но я уже ставлю чемодан на кровать.

Молния заедает. Конечно.

В драматические моменты молнии всегда заедают. Это их вклад в литературу.

Я дергаю сильнее.

– Да откройся ты, – говорю чемодану.

– Может, не сегодня? – тихо говорит Игорь.

Я замираю.

– Что не сегодня?

– Не уезжай. Давай вечером поговорим. Я все объясню.

– Ты уже начал объяснять. У тебя плохо получается.

– Потому что ты не слушаешь.

Я медленно поворачиваюсь к нему.

– Серьезно?

Он закрывает глаза на секунду.

– Я не так сказал.

– А как ты хотел?

– Я хочу, чтобы ты поняла, что все не так просто.

– Знаешь, что меня поражает? – говорю я, открывая чемодан. – Когда вы приходите домой в одиннадцать вечера и говорите «встреча», все очень просто. Когда жена находит фотографию – сразу все сложно.

Я достаю с полки футболки. Кладу в чемодан. Одну, вторую, третью.

– Ты сейчас делаешь назло, – говорит Игорь.

– Нет. Назло я бы взяла твой любимый свитер и случайно постирала его на девяноста градусах.

– Очень смешно.

– Мне не очень.

Супруг садится на край кровати. Руки сцеплены.

– Она мне не нужна, – говорит он отрешенно.

Я кладу в чемодан купальник.

– Тогда зачем?

– Я почувствовал себя… живым.

Я поднимаю глаза.

– Поздравляю. Я, видимо, все эти годы жила с декоративным трупом.

– Вера.

– Нет, правда. Это очень популярная мужская формулировка. «Я почувствовал себя живым». А жена в этот момент что чувствует? Себя мебелью? Бытовой техникой? Абонементом на стабильность?

– Я не хотел, чтобы так вышло.

– Никто никогда не хочет, чтобы так вышло. Все просто идут, переписываются, встречаются, улыбаются, кладут руки на талии. А потом очень удивляются: надо же, вышло.

Я иду в ванную за косметичкой. Там все мелкое, нужное и раздражающее: крем, щетка, шампунь в маленькой бутылке, которую я берегу «для поездки». Вот и поездка.