Но это лучшее честное слово, которое я видела в жизни.

Терраса увита виноградом так густо, что через него почти не пробивается свет, а деревянная лестница при моем появлении издает такой многогранный скрип, что его можно записывать для хоррор-фильмов.

Меня встречает Лика – администратор с копной рыжих волос и скоростью речи пулемета.

– Вы Вера? Марк сказал, вы жертва романтического маркетинга. Проходите, третья комната наверху. Там кондей свистит на ноте «си», но если по нему стукнуть тапком, он переходит на шепот.

Следом из кухни выплывает монументальная женщина в фартуке.

В руках у нее тарелка с чем-то подозрительно похожим на домашние оладьи.

– Бледная какая, – констатирует она вместо приветствия. – Это от нервов или от города?

Ничего не отвечаю. Поднимаюсь в свой номер.

Он идеален.

По крайней мере, в нем нет никаких лепестков.

В коридоре раздается шум.

– Мокрое! – орет кто-то. – Марк, я вам в десятый раз говорю! Море сегодня слишком мокрое, влажность зашкаливает, у меня шорты не сохнут!

– Аркадий Семенович, – доносится спокойный голос Марка. – Это специфика региона. Если вы найдете сухое море, я лично оплачу вам перелет туда в один конец.

Я выхожу на балкон. Марк стоит внизу, во дворе, с разводным ключом в одной руке и чашкой кофе в другой. Он выглядит так, будто последние три часа сражался с Гидрой, и Гидра проиграла, хотя и успела его намочить.

– Устроились? – спрашивает он, задрав голову.

– Кондиционер у вас тут поет, – отзываюсь я. – Голосом Баскова.

– Бейте тапком. Помогает.

Я облокачиваюсь на перила.

В соседнем номере молодожены начинают громко выяснять, кто именно забыл крем от загара. В итоге это перерастает в такие приглушенные стоны, что становится понятно: крем им в ближайшие полчаса не понадобится.

– Завтра в холле будет выставка, – сообщает Марк, задрав голову. – Можете прийти и поворчать на отсутствие таланта у современных авторов.

– Что за выставка?

– Фотографии. Мои. И еще пары сумасшедших, которые умеют видеть горизонт не заваленным.

Я замираю. Ну конечно. Мироздание обладает специфическим чувством юмора.

– Прекрасно, – бормочу я себе под нос.

– Вы что-то сказали? – щурится Марк.

– Сказала, что у вас лестница скрипит с акцентом! – кричу я и ухожу в комнату.

Сажусь на кровать. Достаю телефон.

Сообщение от Игоря висит в уведомлениях: «Вера, ты где? Давай поговорим по-взрослому».

Я блокирую экран.

По-взрослому – это когда ты понимаешь, что лепестки роз не склеивают разбитую посуду.

А тапок отлично лечит кондиционер.

Я беру тапок и прицельно бью по дребезжащему пластику. В комнате воцаряется тишина, нарушаемая только ровным шумом того самого чересчур «мокрого» моря.

Кажется, я на своем месте.

Глава 11

Утро начинается с того, что я просыпаюсь одна и не сразу понимаю, почему это одновременно плохо и хорошо.

Сначала рука по привычке тянется вправо, туда, где обычно лежит Игорь.

Не потому что я хочу его обнять. Скорее проверить, на месте ли моя прежняя жизнь.

Но справа только прохладная простыня, подушка, которую я ночью сбила в ком, и слабое гудение кондиционера, снова перешедшего на свою любимую ноту «си».

Я смотрю в потолок.

– Ну, здравствуй, свобода, – говорю я на выдохе.

Свобода в ответ скрипит ставней.

Наверное, в фильмах после таких слов женщина встает, распахивает окна, впускает солнце, надевает белую рубашку на голое тело и начинает новую жизнь под красивую музыку.

Я встаю, наступаю на ремешок от сумки, чуть не падаю, ругаюсь шепотом и десять минут ищу вторую сандалию.

Новая жизнь, как выясняется, начинается с бардака.

Внизу на террасе уже завтракают. Виноградные листья отбрасывают пятнистую тень на столы, море где-то за домами светится так нагло, будто ему вообще все равно, кто с кем расстался.

Лика раскладывает ключи на стойке и одновременно разговаривает по телефону, с постояльцем и, кажется, с самой судьбой.

– Нет, заселение после двух, – говорит она в трубку. – Да, я понимаю, что вы уже приехали. Нет, номер не станет свободнее, если смотреть на часы с укором. Попробуйте пока позавтракать. Завтрак, в отличие от номера, уже готов.

Я сажусь за столик у края террасы.

Тамара Петровна, местный повар, возникает рядом почти мгновенно. У нее такое лицо, будто она видит меня насквозь.

– Каша, сырники, омлет? – спрашивает она громко.

– Кофе.

– Это не завтрак.

– Сегодня у меня концептуальный завтрак.

– Концептуально у нас только канализация шумит по ночам, – говорит Тамара Петровна. – А человеку с утра надо есть.

– Я теперь свободная женщина. Могу завтракать кофе.

Она смотрит на меня с жалостью, как на человека, который решил завести дома крокодила и уверен, что справится.

– Свободная женщина через час упадет лицом в песок. Ешь сырники.

Я хочу возразить, но она уже ставит передо мной тарелку. Сырники выглядят так убедительно, что спорить с ними невозможно.

Я ем один, второй, потом делаю вид, что третий оказался у меня во рту случайно.

За соседним столом сидят молодожены. Те самые, которые вчера спорили так громко, что, кажется, в соседнем районе кто-то поверил в институт брака заново.

Она кормит его кусочком персика. Он кусает персик и ее палец.

Она пищит. Я пью кофе и думаю, как меня эта идиллия раздражает.

– Доброе утро, – говорит Марк.

Он проходит мимо с ящиком инструментов в руке. На футболке у него пятно краски, волосы мокрые, лицо такое, будто утро с ним тоже не посоветовалось.

– Утро спорное, – отвечаю я.

– Это вы еще подвал не видели.

– Не соблазняйте.

Он почти улыбается, но вовремя передумывает.

– Кондиционер жив?

– После воспитательной беседы тапком – да.

– Тапок у нас универсальный. Им тут половина техники держится в тонусе.

Он уходит к лестнице, и она под ним скрипит значительно уважительнее, чем подо мной. Наверное, признает хозяина. Или боится ящика с инструментами.

После завтрака я решаю пойти к морю одна. Именно одна.

Не потому что так хочется, а потому что надо.

Беру только сумку, книгу, фотоаппарат и деньги. На выходе Лика поднимает глаза.

– Куда такая решительная?

– К морю.

– Одна?

– Представляешь.

– Осторожно, – говорит она серьезно. – Одиночество на пляже вызывает у женщин желание купить ненужную шляпу.

– Я сильная.

Через сорок минут я стою у палатки с шляпами и примеряю широкополую соломенную конструкцию с голубой лентой и надписью «Королева отпуска».

Игорь бы сказал: «Вера, ну это же несерьезно».

Он вообще очень любит слово «несерьезно».

Несерьезная помада. Несерьезная сумка. Несерьезный цвет платья.

Несерьезная мечта купить билет в один конец, если честно.

– Беру, – говорю я продавщице.

– Вам очень идет, – нахваливает она неправдоподобно.

– Вы обязаны так говорить.

– Не всем, – отвечает честно. – Вчера одна женщина примерила такую же, стала похожа на абажур с претензиями.

Я плачу и надеваю шляпу сразу. На пляже ветер пытается сорвать ее с меня через каждые три минуты, но я держусь.

Свобода, как выясняется, требует сильных рук.

Располагаюсь на лежаке одна. Открываю книгу. Читаю одну страницу четыре раза и не понимаю ни слова.

Вокруг люди живут обычной курортной жизнью: дети роют ямы, мужчины входят в воду с лицом мучеников, женщины мажут плечи кремом, чайки орут так, будто им не доплатили.

Я покупаю мороженое до обеда. Просто потому что могу.

Пломбир тает и стекает по пальцам, я облизываю его быстро, как в детстве, и вдруг почему-то хочется плакать.

Не красиво, не тихо, а глупо: с мороженым, шляпой «Королева отпуска» и липкими руками.

Свобода не расправляет за моей спиной крылья. Она садится рядом тяжелым синяком. Синеет, ноет и напоминает о себе при каждом движении.