– Дом был почти развалиной, когда я его взял. Крыша текла, лестница пела похоронные марши, на кухне жили муравьи с правом собственности.

– А теперь лестница поет оперу.

– Прогресс.

– Зачем вам это было нужно?

Он усмехается, но не весело.

– Надо было что-то чинить.

Я не уточняю. Внутри, конечно, сразу поднимает голову любопытная женщина с блокнотом: что чинить, после чего, кто виноват, где лежат скелеты и есть ли у них имена.

Но я усаживаю ее обратно. Мне самой неприятно, когда ко мне лезут с расспросами.

Марк сам говорит через минуту:

– После развода у людей появляются странные хобби. Кто-то покупает мотоцикл. Кто-то заводит собаку. Я купил здание с грибком в ванной и долгами за электричество.

– Романтично.

– Очень. Первую ночь я спал на раскладушке под тазиком, потому что крыша капала строго мне в лоб. Зато не было времени думать.

– Помогло?

Он смотрит на воду.

– Частично. Некоторые здания проще починить, чем людей. Но с людьми интереснее.

Фраза остается между нами. Простая, без нажима, но почему-то попадает точно туда, где у меня все еще синяк.

– Я пока не чинюсь, – говорю я. – Я, скорее, лежу в коробке с деталями и делаю вид, что так и задумано.

– Нормальный этап. Главное, не потерять винтики.

– Один, кажется, уже купил шляпу.

Он смотрит на мою «Королеву отпуска». Я снова надела ее вечером, потому что решила не сдаваться.

– Этот винтик пусть будет. Он держит конструкцию.

Мы возвращаемся к отелю почти в темноте. На террасе горят желтые лампочки, виноградные листья шевелятся, из кухни пахнет рыбой и чесноком. Лика сидит за стойкой и красит ногти ярко-зеленым лаком.

– О, наши фотографы вернулись, – говорит она. – Снимали закат?

– Нет, – отвечаю я. – Проверяли, умеет ли море хранить тайны.

– И как?

– Делает вид, что умеет.

На третий или четвертый день – я уже сбилась со счета, и это приятно – я просыпаюсь без ощущения провала под ребрами.

Не счастливая, нет. Просто живая.

Иду завтракать, ем сырники уже без сопротивления, пью кофе, потом беру фотоаппарат и решаю снять сам отель.

«Соль и ветер» утром особенно красив. Не прилизанно, а честно.

Белые ставни, чуть неровные стены, терраса, на которой листья винограда отбрасывают кружевные тени.

Лестница блестит от свежей полировки, но все равно скрипит, как старая актриса, требующая внимания.

Я снимаю пустые столики. Кошку, которая сидит у кухни и делает вид, что случайно оказалась рядом с рыбой.

Лику за стойкой, но она сразу позирует так, будто всю жизнь ждала возможности попасть на обложку журнала.

– Только снимай с левой стороны, – командует она. – Правая у меня сегодня не в настроении.

– У тебя стороны лица тоже работают посменно?

– Конечно. У нас тут все по графику.

Тамара Петровна разрешает снять руки, когда лепит пирожки.

– Лицо не надо, – говорит она.

Я снимаю ее руки в муке. Сильные, быстрые, уверенные.

Руки человека, который знает: если мир разваливается, надо хотя бы накормить тех, кто стоит рядом.

Потом я поднимаюсь по лестнице. На площадке второго этажа свет падает из окна узкой полосой. В этой полосе пылинки кружатся, как крошечные ленивые планеты.

Марк стоит на лестнице выше, ко мне спиной.

Он держит в одной руке отвертку, другой подкручивает крепление бра. Белая рубашка натянулась на плечах, рука поднята, волосы чуть растрепаны.

Лестница, ставни, свет, его спина – все складывается само.

Не в портрет даже, а в ощущение. Человек, который что-то чинит.

Не позирует. Не знает, что его видят.

Я поднимаю фотоаппарат.

Щелчок.

Звук получается громче, чем обычно. Или мне так кажется.

Марк замирает. Потом медленно поворачивает голову.

– Удалите, – говорит он.

Не грубо. Но сразу. Без шутки.

Я опускаю камеру.

– Он хороший.

– Удалите.

Внутри у меня дергается что-то упрямое. Старое, профессиональное, женское, человеческое.

Там красивый кадр. Правда красивый.

Свет, линия плеча, рука, лестница. Я почти физически чувствую его на карте памяти.

– Я не собиралась никому показывать, – говорю я, продолжая спорить.

– Вера…

Он впервые произносит мое имя так серьезно, что все оправдания во мне оседают.

Я смотрю на мужчину. На его лицо без привычной насмешки. На напряженную челюсть. На пальцы, сжимающие отвертку.

И вдруг понимаю: дело не в фотографии. И даже не во мне.

Есть люди, которые могут смеяться над протекающей крышей, спорить с поставщиком персиков, таскать чемоданы с банками пуговиц, но не готовы быть увиденными в момент, когда не успели закрыться.

Я включаю просмотр. На экране появляется снимок.

Да, он хороший. Даже лучше, чем я думала.

Мне жаль его удалять.

Но я нажимаю кнопку.

Фото исчезает.

– Удалила, – говорю я и показываю экран.

Марк смотрит не на экран, а на меня. Несколько секунд молчит.

– Спасибо.

Просто одно слово. Без пояснений. Но почему-то оно тяжелее всех комплиментов, которые я слышала за последние годы.

– Извините, – говорю я. – Надо было спросить.

– Вы фотограф. У вас рефлекс.

– Рефлексы можно дрессировать. Даже кондиционер поддается.

Уголок его рта дергается.

– Кондиционер поддается только насилию.

Я спускаюсь вниз, и лестница скрипит подо мной особенно громко, будто комментирует сцену. На террасе я сажусь за дальний столик и долго верчу фотоаппарат в руках.

Странно. Я удалила хороший кадр, а чувствую не потерю, а что-то похожее на облегчение.

Как будто внутри меня тоже кто-то провел границу и сказал: вот здесь можно, а здесь – нельзя. И если человек эту границу уважает, рядом с ним можно выдохнуть.

Через полчаса Марк выходит на террасу. Садится напротив без вопроса, но не слишком близко. Ставит передо мной тарелку.

– Тамара Петровна велела передать.

На тарелке пирожок.

– Она лечит меня тестом?

– Она лечит всех тестом. Это ее метод.

– Опасная женщина.

– Очень. Я однажды сказал, что не голоден. Она неделю смотрела на меня как на предателя.

Я отламываю кусок пирожка. Внутри сыр и зелень. Горячо, вкусно, совершенно невозможно сохранить достоинство.

– По поводу фотографии, – начинает он.

– Не надо объяснять.

– Я не люблю снимки себя.

– Многие не любят.

– Особенно когда не контролирую.

Я киваю.

– Понимаю.

Он смотрит на море за домами. Отсюда виден только кусок воды между крышами, но этого хватает, чтобы воздух казался шире.

– Раньше меня много снимали, – говорит он. – Не так, как вы. Не про свет и лестницу. Про то, как я должен выглядеть. Улыбнись. Встань тут. Обними. Сделай вид, что все хорошо. Моя бывшая супруга пыталась вести блог в сети.

Я молчу. Пирожок в руке остывает.

– После развода я понял, что больше не хочу делать вид для камеры. Глупо звучит.

– Не глупо.

– Немного глупо.

– Хорошо, немного. Но понятно.

Он усмехается.

Мы сидим молча. Не неловко. Просто без необходимости срочно заполнить воздух словами.

Это новое для меня ощущение.

С Игорем молчание часто было как протечка в потолке: маленькое пятно, которое все видят, но никто не комментирует.

Здесь молчание похоже на тень от винограда. Есть и есть.

Лика проходит мимо, косится на нас с таким лицом, что я сразу понимаю: к вечеру у отеля появится официальная версия событий.

– Даже не начинай, – говорю я ей.

– Я просто шла.

– Ты шла с выражением «я все поняла».

– А я многое понимаю, – невинно отвечает Лика. – Работа такая.

Марк поднимается.

– Пойду, проверю насос.

Мужчина уходит, а я смотрю ему вслед и вдруг ловлю себя на том, что мне спокойно. Не весело до визга, не легко до полета. Просто спокойно.

Телефон снова вибрирует.

Я переворачиваю его. Сообщение от Игоря: «Ты можешь хотя бы ответить?»