Да и отчаянные просители, явившиеся из лесных вотчин Орда, едва ли походили на послов. Обычные бродяги с небылицами, беженцы, лепечущие об ужасах. Ланнеситские купцы, бежавшие домой с непроданным товаром. И среди этой толпы — горстка посланников из тех или иных лесных владений, умоляющих о помощи.

Демон, твердили они. Тварь, которую невозможно одолеть. Она пожирает и чащу, и людские уделы. Черное колдовство, какого не видывали со времен Астрессы, бывшей некогда регентом, и ее войны с Ульмотом. И, возможно, именно их попытки воззвать к этому имени заронили зерно в душу Линессы, подтолкнув ее к действию.

Ведь ее мать, королева, выслушала их всех. Сочувствовала им. Выразила глубочайшие соболезнования от имени Короны. А затем, на закрытом совете со своими дочерьми и советниками, подтвердила, что никаких мер принято не будет. Никто не верил в существование демона, считая лишь, что вечные междоусобицы между лесными государствами достигли новой кульминации, и каждый указывал пальцем на соседа, крича о темной магии. И ведь не в первый раз. К тому же усобицы в Ордском лесу были Ланнеситам даже на руку — так проще укреплять свое влияние. Стоит королеве двинуть войско за Бесплодный Пик да углубиться в чащобу, и ее королевство на целое поколение увязнет в дрязгах и пограничных стычках.

«Никакого демона нет» — таково было просвещенное решение королевы и ее совета. «Пусть они сами разбираются со своим беспорядком. Мы не прольем за это ни капли ланнеситской крови».

Даже когда вперед выступила Эша — которая время от времени все еще служила всевидящим оком двора в дальних краях, — королева осталась непреклонна. Она выслушала рассказы очевидицы, о вытесненном отряде лесных жителей, разбившем лагерь на берегах реки, об их пересказанных с чужих слов историях о чудовищах, скверне и сверхъестественном, разбушевавшемся в лесу, — и отмахнулась от всего. «Разумеется, они страдают», — согласилась королева. «Но нам и без выдуманных сверхъестественных угроз хватает войн и неурожаев».

Лин тогда покорно кивала, но в ее голове набатом гремели старые истории. Она едва улавливала смысл произносимых слов, потому что в мыслях звучали более старые и гораздо более убедительные слова. «Регент Астресса выступает в поход, и подле нее — волшебник. Битвы с чудищами Ульмота. Сокрушение злых чар и спасение отчизны». А потому сразу после того закрытого совета Лин пошла сама. Поговорила с теми самыми посланниками, выслушала их дикие истории. Она пыталась пробиться сквозь их панику к какому-то прозаическому зерну междоусобной распри — к тому, во что верила ее мать. Но беженцы верили в другое. В демона.

Она уже не была ребенком. Мать, сестры, наставники и язвительный мажордом приложили немало сил, дабы напомнить ей об этом, пока в одно прекрасное утро она не взглянула в потемневшее бронзовое зеркало и не поняла: они правы. И что такие вещи, как славные баллады об Регенте Астрессе и ее волшебнике, становятся похожи на те яркие детские платья, в которые она уже едва влезала. Все ее новые наряды были строгими, чинными и мрачными — под стать государственной деве.

Беженцы из Орда твердили о демонах, истово веря в них, и Лин казалось, будто она слышит эти слова как-то иначе, нежели все остальные. Для чужих ушей это была лишь война, гражданские распри и «традиционная политическая нестабильность Ордского региона», как выразился бы ее наставник. Для нее же это были демоны и черная магия. Враги из сказок, одолеть которых под силу лишь другой сказке.

Астресса, бывшая некогда регентом, не сидела бы сложа руки — с волшебником или без. И Лин укрепилась в мысли о собственной моральной правоте, где эта последняя безрассудная выходка уходящего детства могла сойти за исполнение семейного долга и защиту фамильной чести.

Мысль о том, что приводить волшебника на земли соседей, вероятно, не соответствовала внешней политике ее матери, с тех пор мелькнула у нее в голове, но лишь мимолетно, потому что Лин лично выставила этот довод за границы разума и заперла двери, дабы он подольше не возвращался.

Еще одной вещью, в которой волшебник решительно ничего не смыслил, были костры. То есть огонь-то он, надо полагать, понимал, но понятия не имел, что с ним делать. Когда Лин и Эша прижимались поближе к пламени, спасаясь от стужи горных ночей, Ниргот Старший просто сидел поодаль сам по себе. Девушка почти ожидала обнаружить его поутру замерзшим насмерть, однако вокруг него всегда оставался круг, которого не касалась изморозь; к рассвету там было куда теплее, чем возле кострища с углями. Не то чтобы она осмеливалась погреть руки о колдуна. Для путешествия он снял свою вышитую золотом мантию и появился в одежде, которая выглядела так, будто ее сшил слепой портной, которому человеческую одежду описали на словах всего один раз. Она была из странных материалов, местами блестящих, местами совершенно без блеска, и в основном без видимого переплетения или заметных пуговиц. У него был капюшон, но все равно он был слишком высоким и слишком странно сложенным, чтобы вписаться в любую толпу, какую Лин только доводилось видеть.

Два дня спустя, когда они уже начали спуск к берегам Бесплодного Пика, на них напало чудовище.

Там, в прибрежных болотах, которые Эша звала домом, водились твари, именуемые овод-стиргами — многоногие летающие гадины в половину человеческого роста, которые вылуплялись из застоявшихся луж и высасывали соки из людей и животных. Соплеменники Эши каждые два коротких сезона устраивали на них охоту, уничтожая их слизнеподобных водных личинок везде, где те попадались. Тварь, что обрушилась на них сейчас, разительно походила на этих болотных летунов, вот только была раз в десять крупнее, а вместо ореола бьющих крыльев у нее были два неподвижных диска, которые с трудом удерживали ее в воздухе. Клюва у нее не было; напротив, вся голова состояла из вращающихся лезвий и зазубренных шестерен. Настоящее чудище преисподней — оно с яростным визгом ринулось прямиком на Ниргота. Эша метнула в него дротики, но те лишь звякнули о металлическую шкуру, а вот Лин преградила твари путь мечом, яростно нанося удары по кошмарной морде чудовища.

Оно разгрызло ее клинок, вырвав оружие из рук и разорвав на куски тонкую сталь — лучшую из тех, что могли выковать кузнецы ее матери. Она осталась с вытянутыми в безупречной боевой стойке руками, с пустыми ладонями, глядя на надвигающийся вихрь острых полупрозрачных зубьев.

Ниргот произнес одно слово, а затем еще три, и чудовище резко вильнуло в сторону, испустив истошный вопль, практически слишком высокий, чтобы его можно было расслышать. Маг прокричал ему вслед еще несколько таинственных слогов, пока демон не рухнул с небес и не присел, испуганно поджимая свои пять ног, а движущиеся части его головы не замедлились и не остановились.

Рука волшебника опустилась на плечо Лин. Она так и окаменела от этого нежеланного прикосновения, ожидая магии или проклятия, которое непременно должно было последовать — какого-то наказания за свою глупость. Однако он лишь отодвинул ее в сторону, мягко, но решительно, и направился говорить с чудовищем, оставив ее с ощущением незавершенного дела, словно она теперь была ему что-то должна, или он ей.

Чудовище говорило с ним пронзительным, скрипучим голосом, щебеча и напевая, точно ветер в натянутых струнах. Ниргот произнес три заявления — последовательности звуков, имевшие ритм предложений, каждое со своим собственным окончанием, но Лин не смогла разобрать ни слова. Зато Эша слушала во все уши; будучи многоязычной путешественницей, возможно, некоторые слова из языка волшебников имели для нее смысл.

Затем монстр снова взмыл ввысь, вертикально поднявшись в воздух и поджав под себя лапы. Он сказал волшебнику еще одну фразу, а затем, покачиваясь, улетел в небо, направляясь к более высоким вершинам, пока совсем не скрылся из виду.

«Он почувствовал определенные талисманы, которые я ношу при себе», — извиняющимся тоном произнес Ниргот Старший. «Он не побеспокоил бы вас, если бы меня здесь не было. Я связал его клятвами, и, хотя боюсь, что он еще может снова меня разыскать, нам он не должен угрожать».