Хотела бы я так плакать в своём приюте, чтобы непролитые слёзы не выжигали мне лёгкие и душу. Только плакать я не могла. Ни тогда, ни сейчас.
— Значит, твари убили двоих? — уточнила я у Служителя. — Только Ию. Токвок умер сам намедни.
Ия. Сиротка с Менгеша. И её смерть теперь на мне. Смогу ли я с этим жить?
На поле битвы эмоции лишние. Только холодный разум — и больше ничего. Так меня учили — Учитель, Побратим.
Они не стали бы тратить Силу на смертную из грязной деревни. Но их тут не было.
— Сегодня никто не умрёт, — слова предназначались неизвестно кому. Наверное, мне самой, потому что больше их никто не слышал.
— Несите дрова и складывайте костёр перед Храмом, — приказала я громко.
— Все дрова, какие есть, — я повернулась к Служителю, стоявшему рядом. — Последний Приют заплатит за них. Его худое, большеглазое лицо выразило страх. Передо мной — или Сайласом, стоящим за моей спиной.
Не важно, кого ты боишься, старик. Просто сделай, что должно, — и будет тебе счастье.
Храмовик оказался на редкость смышлёным. Служки забегали вокруг, повинуясь его приказам. Площадь наполнилась короткими выкриками и торопливым топотом множества ног. Передо мной быстро вырастал курган из сухих поленьев и веток. На самом деле все дрова мне были не нужны, поэтому, когда собралась куча в полтора человеческих роста, я велела им прекратить.
Дома в деревне стали размытыми. Люди будто уменьшились в росте, крики, звуки шагов и хлопанье дверей — всё отдалилось. И всё утратило свою значимость: в мире остались только холодный воздух, тёмное небо, белая громада Храма Многоликого — и я, стоящая перед не разожжённым костром.
Люди слышат Высшие Силы только в гром и ураган. В остальное время — тишина. А мне сейчас предстояло обратиться к одной из них. Стать у рубежа — и на какое-то мгновение получить немыслимую власть, чтобы выдернуть душу этой девочки из Круга Самхета и вернуть обратно в тело. Менгеш был запечатан плёнкой Заклятья, и её душа ещё не успела вылететь за его пределы. Многоликому ничего не стоит вернуть её обратно. Но не каждый может Его об этом попросить так, чтобы Он услышал.
Как всегда, в такие моменты — когда решение уже принято, и наступает время Магии — моё тело стало послушнее мягкой глины: пальцы безошибочно творили знаки, на губах слова привычной молитвы и простых приказаний обретали Силу, которой не могли сопротивляться те, кто окружал меня. — Подойдите ближе и молитесь.
Люди нахлынули, повинуясь моему зову, и обступили костёр. Я замкнула на себе все взгляды, выбросив вперёд руки и отправляя поток пламени в наскоро собранную поленницу. Огонь за секунду пропитал дрова, вспыхнул ослепительным факелом из треска, искр и жара. Тень его взметнулась по стене Храма до самой колокольни.
Храмовик запел положенную по Канону молитву. Сложив руки на своей белоснежной одежде — из такой же ткани, как моё платье, только скроенной иначе — и не отводя взгляда от бушующего пламени, он уже не выглядел стариком. Он выглядел Служителем Великого Бога. А вокруг был Его народ.
Только мало кто из толпы верил искренне. Скорее, они жались к теплу и свету. Боги были слишком далеко, и память об их чудесах давно выветрилась из людских сердец.
Посмотрим, что они скажут через полчаса.
Жестом велев Служкам перенести тело девочки ближе к костру, я опустилась на колени. Сестрёнка сжалась комочком у моих ног.
Последнюю молитву я пела в полный голос. Никто из присутствующих никогда не забудет это ощущение — энергии, буквально пропитавшей воздух, звенящей, как накалённая струна. Силы, которая могла в любой миг оборвать жизнь. Или вернуть. Каждый на площади — нутром, костями — почувствовал эту Силу. И ужас перед ней — свой и тех, кто стоял рядом.
— О, Великий Многоликий Бог, молю Тебя вернуть этой девочке, Ие, жизнь! Свет от костра и свет в моей душе слились воедино. Ия, лежащая передо мной, поднялась — вытянув руки вперёд, как в дешёвом фильме ужасов — и закричала. В этом крике звенел страх.
Наверное, ей ещё мерещились чудовища.
Люди подхватили крик — как это часто происходит в толпе. А потом, громче людских криков, громче треска костра, засмеялась сиротка, ещё минуту назад дрожавшая рядом. Она кинулась к Ие, как юркий зверёныш, и принялась целовать её тощее, перепуганное личико, визжа от счастья.
Настроение толпы переменилось мгновенно. Слова «жива» и «Слава Многоликому Богу» облетели площадь. Люди обнимались, смеялись, падали на колени. Служки и Храмовик уткнули лбы в землю в направлении Храма.
Я отошла в сторону, чтобы дать толпе успокоится. Благодарить Многоликого не собиралась. Мне оставалось только надеяться, что мой долг за спасение Ии не будет слишком большим. Сделав ещё шаг назад, я наконец решилась повернуться к Сайласу. И посмотреть ему в глаза — сейчас светло-серые, отливающие сталью под темными бровями.
Конечно, он понял, что я снова не следовала Канону. Конечно, его руки были привычно скрещены на груди. Конечно, губы сжаты. Конечно, он был тёмным и суровым в своём чёрном костюме. И, конечно, излучал свою обычную, тревожную, энергию.
Кажется, я запомнила эту его позу, выражающую недоверие, так хорошо, что узнала бы потом по десятой части жеста. На небе, наверное, погаснет солнце и наступит вечная ночь, если он когда-нибудь решит мне доверять.
Как мы вообще можем стать Домантами?
— Это не Магия Твай-Дэ, — процедил он сквозь зубы, будто я лично оскорбила его своим отклонением от Канона. — Твай Дэ не могут воскрешать.
— Это Чудо Великого Многоликого Бога, а не Магия Твай Дэ, — отрезала я и отступила в тень деревьев.
Сегодня мне откровенно везло — меня облепили раскрасневшиеся от счастья служки во главе с Храмовиком, не давая Сайласу приблизиться ко мне. Веривший и раньше, сейчас Храмовик просто обезумел от случившегося на его глазах Чуда. Слов у него не осталось — он только хлопал глазами и молитвенно складывал руки на груди, не понимая, что ему теперь делать.
— Великий Многоликий Бог совершил у вас в поселении Чудо, — я протянула руки в сторону Храма, подчёркивая важность сказанного. — Сегодняшний день нужно объявить праздником и отмечать каждый год. Не забудьте рассказать об этом в других городах и сёлах.
Морщинистое лицо служителя расплылось в широкой улыбке. Счастливый билетик оказался в его руках — совсем скоро в Храм потянутся паломники со всего Менгеша. А с ними и деньги.
— У вас есть вино? Он кивнул. — Выдайте людям. Последний Приют заплатит. Позовите музыкантов. Да начнётся праздник! — закончила я торжественно.
Храмовик приоткрыл рот — наверное, хотел возразить, что платить не надо, — но тут же захлопнул его и бросился исполнять приказ. Служки заторопились следом. Похоже, Сайлас, стоящий рядом со мной, пугал их не меньше, чем чудовища, от которых они недавно бежали.
— Людям нужно забыть страх, который они только что пережили, — пояснила я. — Вино и музыка должны помочь.
Сайлас промолчал. И продолжал молчать, даже когда звуки незатейливой мелодии поплыли вверх — к синеватой луне над площадью, над нами и смеющимися людьми, отплясывающими фарандолу, над Храмом, над вершинами деревьев.
Бревно, на котором я нашла себе место, было таким толстым, что даже Сайлас, присевший рядом, не выглядел на нем гигантом. Его присутствие отпугнуло от меня большую часть людей, осмеливались подходить только дети. Сестрёнка Ии, имя которой я так и не узнала, примчалась, как вихрь, с несколькими подружками и принесла мне цветов.
— А как имя нашего защитника, Великая Твай Дэ? — пропищала она, осторожно косясь на сидящего рядом Бессмертного.
— Сайлас, — ответила я. — Его зовут Сайлас.
Когда дети умчались, Сайлас тихо, но отчётливо прорычал:
— Зачем ты сказала ей моё имя?
— Они будут молиться за тебя Многоликому. Или молиться тебе, — улыбнулась я. — Это же не твоё Истинное Имя?
— Это Истинное, — сказал он, не скрывая раздражения.
— Да? — я пожала плечами. — Странно. Обычно Бессмертные не называют Истинных Имён. Не волнуйся — эта Сила не считается Дармовой. Вреда тебе от неё не будет. Да и молиться долго они не станут — у смертных короткая память. Молодого Бога они из тебя не сделают, — пошутила я.
