— Я вызову полицию! — она вскрикнула.

— Ты? С твоей-то «работой»? Кто тебе поверит?

Она вырвалась, бросилась к двери, не оглядываясь. В груди всё сжалось от паники, сердце колотилось в ушах.

Но он успел. Схватил за волосы, рванул назад — боль прострелила череп, она вскрикнула.

— Думаешь, уйдёшь?! — прохрипел он, вплотную к ней прижимаясь.

Платье трещало под его руками. Она билась, царапалась, шипела сквозь слёзы, но силы были неравны.

Он швырнул её на кровать. Воздух вылетел из лёгких от удара.

— Ты всегда была для этого создана, — процедил он зло, нависая.

Они вернулись за стол. Павел что-то увлечённо рассказывал, смеялся, накладывал ей еду на тарелку — как обычно заботливо, нежно, даже не подозревая, что весь её внутренний мир в эту минуту крошится под тяжестью паники. Мужчина, тот самый, сел всего на пару мест левее. И как только она встретилась с ним взглядом, в её животе что-то сжалось в тугой узел.

Он подмигнул.

Это было не игривое подмигивание — нет. Это было жесткое, выверенное, будто он намекал, что знает. Что узнал её. Его улыбка была острой, словно лезвие: тонкой, скользкой и пропитанной каким-то извращённым удовольствием. Амелия вздрогнула, словно от удара током. Кожа на руках покрылась мурашками, спина вспотела. Она чувствовала, как дрожат колени под столом. Каждый вдох давался с трудом, как будто кислород стал гуще и тяжелее.

Он точно знал.

Он что-то понял.

Он видел её в ту ночь. Или даже больше — он был частью всего этого ада.

Павел не заметил, он продолжал смеяться с каким-то тостом. А мужчина между тем склонился ближе и с ухмылкой, в которой плескалось нечто омерзительное, проговорил:— Это твоя новая пассия, Паш? Или так, на одну ночь?

Амелия чуть не выронила вилку. Сердце грохотало, как во время погони. Она вцепилась в ткань платья под столом, только бы не выдать себя.

Павел ответил с лёгкой усмешкой, но уверенно:— Нет. Всё серьёзно. Мы вместе. Она — моя девушка.

Мужчина медленно кивнул, с видом человека, который всё понял… но понял совсем не то.— Серьёзно? Ну... рад за тебя, — сказал он, но в его голосе сквозила насмешка, как будто он смеялся про себя.

Амелия почувствовала, как страх вползает в грудь, становится плотным, как камень. Она боялась. Боялась, что он раскроет её. Что скажет Паше. Что шантаж начнётся. Что он уже начал.

А самое страшное — она не знала, что он знает.

Амелия ехала домой молча, прижавшись лбом к прохладному стеклу. Каждая минута, проведённая на том празднике, казалась пыткой. Ноги будто налились свинцом, а внутри дрожала тонкая, уставшая струна, готовая оборваться. Сердце всё ещё колотилось, а в ушах стояло эхо той мерзкой улыбки и насмешливого: «Это твоя девушка?.. Или на ночь?»

Он знал. Она это чувствовала каждой клеткой.

Квартира встретила её тишиной. Она скинула каблуки, прошла прямо на кухню, открыла бутылку вина, даже не глядя на этикетку, и налила полный бокал. Пальцы дрожали. Музыка заиграла сама собой — легкая, с каким-то женским, почти шепчущим голосом. Она села на пол прямо посреди кухни, прислонилась к шкафу и сделала первый глоток.

Слёзы полились сами.

Без рыданий, без стонов. Просто текли — тёплые, щекочущие, выжигающие кожу. Амелия смотрела в одну точку, как будто внутри неё кто-то тихо и аккуратно ломал стены. Один за другим — внутренние опоры, остатки выдержки, остатки той девочки, которая ещё верила, что всё получится.

Она вспомнила, как Паша перед самым отъездом шепнул:— А может, подумаем… как выкупить тебя у Луизы? Чтобы ты была свободна. Совсем. Моя.

Тогда она только кивнула. Не успела поверить, не успела осознать. А теперь... теперь этот страх, этот мужик, это прошлое, грязное и липкое, как мазут, снова к ней прилипло. И не давало дышать.

Свобода?

Как быть свободной, если тебя может сдать любой, кто однажды заплатил?

Если твоя жизнь — на чужих телефонах, в чужих глазах?

Она схватилась за голову, застонала, громко, с надрывом. И начала вслух, как сумасшедшая, повторять:— Я не виновата... я не знала, кто он... я просто работала... просто пыталась жить…

Бокал с вином упал и разбился. Красные капли расплылись по полу, как кровь. Амелия смотрела на них и шептала:— Я не могу так больше.

И впервые за долгое время ей стало страшно не только за себя. Ей стало страшно за Пашу. Что, если этот мужчина что-то знает? Что, если он начнёт играть с ней? Шантажировать? Мстить?

Что, если всё разрушится?

Утро было мучительным. Голова будто трещала на куски, как стекло под сапогом. Глаза опухли, тело ныло, а в груди стояло вязкое, плотное чувство — смесь вины, страха и усталости. Амелия лежала, не двигаясь, с одеялом на лице, будто оно могло укрыть её от вчерашнего. Телефон уже сорвался с подоконника — завибрировал снова. И снова. И снова.

Она не отвечала. Она не хотела ни с кем говорить. Хотела исчезнуть.

Но потом раздался звонок в дверь. Не тревожный, не настойчивый — уверенный, хищный. Она поднялась как автомат, босиком, в мятой футболке, и открыла дверь, не посмотрев в глазок.

На пороге стояла Луиза.

В её руках был похоронный венок.

Чёрный. С глянцевыми лентами. И на них аккуратными золотыми буквами:

«Я всё помню, сука.»

— Это что, твои фанаты? — ехидно улыбнулась Луиза, протягивая венок Амелии. — Признание? Или предупреждение?

У Амелии перехватило дыхание. Сердце упало куда-то в живот.

— Ты… что?..

Но она не успела договорить.

Рука Луизы резко схватила её за шею, с силой впечатав в дверной косяк.Холодные ногти впились в кожу. Амелия задыхалась.

— Почему ты не берёшь трубку?! — процедила Луиза сквозь зубы. — У тебя заказ. Ты мне должна. Ты работаешь на меня. И когда я звоню — ты отвечаешь. Будь ты в сортире, на кладбище, под клиентом — ты отвечаешь, мразь. Поняла?

Амелия с трудом вырвалась и ударила Луизу по руке.

— Отвали от меня! Это не твоё дело!

Луиза даже не дернулась. Только спокойно открыла телефон, пару свайпов — и повернула экран к ней.

Видео. Снято с камеры где-то в номере. Постель. Амелия. Она. Мужчина. Всё. До последней детали.

Амелия отпрянула, лицо налилось кровью, как будто кто-то ударил её изнутри.

— Пожалуйста… — прошептала она.

— У меня есть номер твоей матери. — Луиза говорила почти нежно, почти ласково. — Только пискни ещё раз — и она это получит. И поверь — это будет только начало. Я умею быть изобретательной. Хочешь остаться без будущего? Без семьи? Без Паши?

Амелия смотрела в глаза Луизы и впервые поняла: она в клетке. И даже если решится бежать — цепи всё равно потянутся за ней. И рано или поздно… задушат

Павел сидел в кабинете своего отца.

Кожаное кресло чуть скрипнуло, когда он откинулся назад, уставившись на стол, заваленный бумагами. Здесь всё осталось нетронутым с того дня, как отца увезли. Ни одна вещь не сдвинута. Будто он просто вышел покурить. Но воздух пропитан другим — тяжёлым, давящим, как будто сам кабинет сопротивляется чужому прикосновению.

На столе — старый кнопочный телефон. Павел включил его, дождавшись слабого сигнала и медленного появления меню. Контакты. Их почти сотня, но далеко не все с нормальными именами.«Ветер»,«Шестой»,«Адв.†»,«Луиза?»,«С.Я. (ночь)» —он пролистывал их, будто надеясь случайно наткнуться на разгадку.

Рядом лежал кожаный блокнот. Привычный, тёмный, с поцарапанной обложкой. Павел открыл его и сразу узнал отцовский почерк — угловатый, сжатый, как будто писалось на бегу:

> Пятница. Луиза? 90% / См. девушкуРадмир — не трогать пока. Подтянуть материалыГаш на запад? Молчать. П. ничего не знать

«П» — это он?Он перечитал фразу снова. Пальцы сжались в кулак.А на следующей странице — заметки, инициалы, странные стрелки, схема.Под ней вложено что-то. Фото.Зернистое, с камеры наблюдения. Женская фигура в платье, на каблуках.Никакого лица. Но Павел не знал. Он не знал, кто это.