Амелька, собрав в кулак последние силы, толкнула дверь и вошла в кабинет. Всё внутри неё сопротивлялось этому шагу, но отступать уже было поздно. Луиза, как всегда, сидела в своём кресле — в этом высоком, будто трон, обтянутом кожей, в котором она выглядела ещё величественнее и холоднее. Она не спешила произносить ни слова. Лишь подняла взгляд и вперила его прямо в Амельку. Этот взгляд был дерзким, тяжёлым, наглым — словно рентген, пробивающий насквозь и вытаскивающий наружу все её тайные мысли.

В груди у Амельки сердце сделало резкий скачок и будто провалилось вниз, в какую-то чёрную бездну. Она почувствовала, как колени предательски подкашиваются, а пальцы дрожат так сильно, что едва удерживают конверт. Сухость во рту сковала язык, и каждое дыхание отдавалось в ушах гулом.

Луиза наконец нарушила тишину. Её голос прозвучал спокойно, даже лениво, но от этого ещё страшнее:— Ну что, — протянула она, — не хочешь мне ничего сказать?

Слова упали, как камни. У Амельки внутри всё сжалось, будто что-то холодное и безжалостное сомкнуло на её груди. Она на секунду потеряла ориентацию в пространстве: голова закружилась, сердце упало ещё ниже, а по позвоночнику пробежала ледяная дрожь.

«Что она знает? — металось в голове. — Что я сделала не так? Что будет дальше?..»

Но в этой смертельной паузе, едва переводя дыхание, Амелька всё-таки заставила себя ответить:— Нет… ничего. Что случилось?.. Вот деньги, — она протянула конверт, — от прошлого клиента. В номере. А что… что я должна была ещё сказать?

Её голос прозвучал тихо и неровно, словно чужой. Слова с трудом выдавливались наружу, и каждое давалось через усилие.

И тут раздался смех Луизы. Он был резким, громким, переливчатым — словно раскат грома в закрытом пространстве. Этот смех, пронзительный и холодный, разлетелся по кабинету, ударился о стены и вернулся эхом. У Амельки в животе всё сжалось в тугой узел, дыхание перехватило, и казалось, что стены кабинета вдруг стали уже и ближе.

От этого смеха ей стало ещё страшнее. В нём было что-то издевательское, что-то хищное, как у зверя, играющего со своей добычей. Амелька чувствовала себя маленькой, беспомощной, будто загнанный зверёк, которого вот-вот сомнут.

Всё внутри неё кричало: «Беги!» Но ноги не слушались. Она стояла и смотрела на Луизу, которая смеялась так, словно знала нечто, что должно было разрушить Амельку окончательно.

Луиза смотрела на неё так, будто читала прописные буквы на открытой странице — с той самой усмешкой, в которой смешались надменность и наслаждение чужой беспомощностью. Её глаза были холодны, как стёкла, а взгляд — остёр, как лезвие: она не просто смотрела — она по кусочкам разбирала Амельку, вытягивала из неё всё, что могла найти. В этой усмешке было и презрение, и угрозы, и тихая, уверенная радость человека, который знает о чужой вине больше, чем сам согрешивший.

Пауза растянулась. Время будто сжалось до одного глухого удара. Амелька чувствовала, как каждый звук кабинета — шелест бумаги, тик часов, приглушённый шелест её одежды — увеличивается, как будто всё вдруг оказалось под микроскопом и теперь нельзя было спрятаться за мгновением. Сердце рвануло в грудной клетке, скользнуло вниз, оставив в горле ледяной комок. Дыхание стало неглубоким, поверхностным; мир сузился до лица Луизы и до того, как её слова будут звучать.

И затем, медленно, как приговор, из губ Луизы выскользила фраза, остро отточенная: — Кто же тебя, суку, учил шмонать по чужим вещам? Какого чёрта ты шарилась в моих вещах?

Слово «суку» ударило по Амельке слишком близко. Оно прозвучало не просто как ругань — как диагноз, как ярлык, который сейчас навесили на неё навсегда. В её голове всё перемешалось: флешка, аквариум, компромат, ночной адреналин, которым она вытаскивала то, что казалось нужным. Она понимала, что речь идёт о флешке — и тут же не понимала, как Луиза могла знать. Как. Это слово висело в воздухе, глухое и грызучее, и Амелька не находила ответа.

Луиза не спешила. Её голос был тихим, ровным, и в этой тишине укор и издевка звучали страшнее любого крика. — Ты ведь всего-то вытащила флешку из аквариума, — сказала она, как будто повторяла очевидность, — и думаешь, что этого хватит, чтобы что-то изменить?

Амелька стояла в оцепенении. Внутри неё всё сжалось: разум подчинялся одной единственной мысли — убежать; тело же делало обратное — стояло, как парализованное. Кожа покрылась холодной липкой коркой пота, ладони были скользкие, ноги как будто утопали в вязкой смоле. Каждый мускул был натянут, как струна, готовая порваться.

Луиза наклонилась чуть вперёд, и губы её растяннулись в ещё более страшной усмешке. — Знаешь, — произнесла она медленно, будто собирая по капле презрение в слово, — тебя ждёт наказание за то, что ты шманала в моём кабинете. И за то, что ты нашла что-то интересное. Так и знай, сука: всё, что ты могла найти, у меня есть. Не только на этой грёбаной флешке.

Амелька приехала по указанному адресу, сердце её стучало так, что отдавало в висках, как барабан. Лифт поднял её на нужный этаж, шаги гулко отзывались по коридору, а каждая секунда растягивалась, будто время издевалось над ней. Перед нужной дверью она на миг замерла, глотнула воздух — сухой, вязкий, с привкусом страха. Рука дрожала, когда она нажала на ручку.

Дверь послушно поддалась. Она вошла внутрь — и сразу же почувствовала, что с телом происходит что-то странное: ноги будто подрезало, подкашивались, как у куклы, у которой оборвали нити. Комната показалась ей мутной, слишком тёмной, с чужим дыханием в воздухе. В следующую секунду позади неё дверь с грохотом захлопнулась, и этот звук словно закрыл её жизнь в клетке.

Она не успела обернуться. Сильная, грубая ладонь — или кулак — обрушился на затылок. Удар был такой, что всё перед глазами поплыло. Мир рассыпался на крошки. Она почувствовала, как тяжёлое тело заваливается вперёд, руки не слушаются, сознание размывается, будто её окунули в ледяную воду. Последняя мысль, промелькнувшая в голове: «Я даже не видела его лица…»

А дальше — только туман.

Где-то там, в другом конце города, в то самое время, когда она проваливалась в бездну, детектив сидел перед монитором. Экран мигал файлами, папками, видеозаписями — сухими, холодными доказательствами чужой жизни. Он просматривал видео с флешки, ту самую, из-за которой всё завертелось. На записи — номера, девушки, клиенты, какие-то сцены, будто обрывки грязного фильма, из которых он пытался выстроить линию.

И он понимал: флешка — не вся правда. Да, доказательства были. Да, можно было прицепиться, сыграть на этом, построить дело, вытащить хотя бы часть — но этого мало. Луиза была умнее. Она хранила главное не здесь. Она слишком хитрая, чтобы все свои грехи держать в одной точке.

Детектив хмурился. На этих видео были следы эскорта, намёки на схемы, лица, которые можно поднять, но не было главного — ни одной зацепки той ночи, когда убили отца Павла. Он перематывал снова и снова, вглядывался, искал хоть тень, хоть отражение в стекле, хоть силуэт — но ничего.

Он откинулся на стул, протёр лицо ладонью и набрал номер Павла. Голос у него был хриплый, усталый:

— Павел… эти записи — да, они что-то дают. Но… этого недостаточно. Для суда мало. Для ареста Луизы — тоже мало. Но есть шанс. На этом можно сыграть, можно попробовать дернуть ниточку, чтобы вытянуть Амельку из эскорта. Есть с чем работать, но пока это — только полпути.

На том конце Павел замолчал. Он ждал совсем другого. Он хотел услышать: «У меня всё, дело закрыто, отец отомщён». А вместо этого — очередное «мало». В груди что-то сжалось, и голос его был тяжёлым:

— Значит, опять ничего.

— Не совсем, — спокойно ответил детектив. — Это начало. У нас нет убийства. Но у нас есть грязь. И если правильно её использовать, можно заставить Луизу ошибиться. Можно её подловить. Я буду дальше копать. Не брошу. Я докопаюсь до правды, Павел.

Павел кивнул, хотя детектив этого не видел. В груди была смесь горечи и злости. А где-то в другом конце города Амелька уже лежала во тьме, между сознанием и забытьём, не зная, что её жизнь зависла на тонкой нитке, которую два мужчины — детектив и Павел — пытаются удержать.Амелька открывает глаза — и на неё бьёт яркий свет, такой слепящий, как в операционной или реанимации. Голова гудит, тело ломит, будто каждую кость и мышцу кто-то тщательно отрабатывал ногами, но ни одной крови, ни одной явной раны — только жгучая, разливающаяся по всему телу боль. Она пытается пошевелить рукой, но не может; словно её конечности не принадлежат ей самой. Страх сразу обрушивается, как ледяная вода: она понимает, что она полностью беспомощна.