И вот в этом мёртвом, белом свете — перед ней Луиза. Сидит в кресле, развалившись, как главарь какой-то банды из тех фильмов, что Амелька когда-то украдкой смотрела по ночам. Сидит и смотрит — с той самой хищной усмешкой, в которой смешано всё: превосходство, издёвка, холодная жестокость.

– Ну что, девочка, – тянет Луиза тихо, будто смакуя каждое слово, – как себя чувствуешь, моя хорошая? Хорошо ли тебе было? Может, тебе ещё сверху добавить? Или тебе пока хватает?

Эти слова падают на Амельку тяжелее любого удара. Она чувствует, как её сердце срывается в безумный ритм, дыхание становится обрывистым, будто воздуха вдруг стало вдвое меньше. Губы дрожат, но слова не выходят. В голове пустота и паника.

Луиза делает паузу, чуть наклоняется вперёд, и её глаза начинают блестеть ещё злее:

– А я тут узнала... у тебя дома гости. Мамочка, папочка... и братик. Ай какая прелесть. Может, мне к ним прогуляться? Поболтать? Уж они-то будут рады знакомству.

У Амельки будто земля уходит из-под ног. Сердце мгновенно падает куда-то в живот. Образ родителей — добрых, ничего не подозревающих, приехавших повидать дочь, – и рядом с этим голос Луизы, обещающий самую страшную беду. Она хочет закричать, возмутиться, просить, но горло сдавливает так, что слова застревают.

Тело будто каменное: не шевельнуться, не прикрыться, не вырваться. Внутри только пустой, ледяной ужас. Она понимает: всё, что было раньше – это были цветочки. Настоящий кошмар только начинается.Амелька, едва приподняв голову, собрала в себе последние силы, как будто выдавила из глубины души остатки воли, и прошептала, хрипло, со сбившимся дыханием:

– Что тебе ещё нужно от меня?.. Я ведь и так работаю на тебя… обслуживаю тех, кого ты мне подсовываешь… я отрабатываю тот проклятый долг, который ты на меня повесила… Что ещё тебе мало? Чего тебе не хватает?..

Голос дрожал, слова путались, но в них всё равно слышалась какая-то отчаянная решимость. Она пыталась говорить, хотя каждый звук давался ей с болью.

Луиза сначала слушала молча, чуть склонив голову набок, а потом вдруг разразилась громким, звонким смехом, который будто ножом резанул по ушам. Смех был не весёлым — он был холодным, издевательским, наполненным таким удовольствием, что от него мороз бежал по коже.

Утро для Амелии началось тяжело. В номере гостиницы всё ещё витал запах дешёвого табака, пролитого алкоголя и ночных кошмаров. Она встала, будто из-под груза камней, и долго стояла под душем, пока горячая вода не смывала с неё липкое воспоминание о ночи, от которой хотелось выскрести даже саму кожу. Она нарочно тёрла себя мочалкой до красных следов, будто надеялась, что вместе с ними уйдёт и грязь внутри.

Оделась аккуратно, будто стараясь собрать по кусочкам образ «нормальной» девушки. Волосы пригладила, косметикой скрыла синяки под глазами, но глаза выдавали — внутри неё бушевал шторм.

Вызвала такси. Машина ехала по шумному городу, а Амелия смотрела в окно, где витрины, люди и свет светофоров мелькали, как кадры чужого фильма. В этот момент она позвонила Павлу. Голос её дрожал, но она старалась держаться: коротко рассказала, что произошло ночью, как её подставили, как унизили, избили и сломали. Она ждала хоть слова поддержки, хоть искры мужской твёрдости — но услышала сухой, холодный ответ.

— Потерпи. Всё компенсируется. Детектив уже работает по Луизе. Всё будет в порядке.

Его слова ударили её сильнее, чем прошлой ночью те люди. Неужели у него в сердце нет ни капли сочувствия? Для него это — просто шаг в планах, а для неё — живая боль. Она закрыла звонок, и в такси стало невыносимо тихо.

Когда Амелия приехала домой, привычный запах кухни встретил её, как бальзам на душу. Мама, вся в хлопотах, суетилась у плиты: кипели кастрюли, шипела сковорода. На столе уже стояли салаты и миски с хлебом. Увидев дочь, мать всплеснула руками:

— Боже, Амелька, давай садись! Ты такая уставшая… Садись, я всё приготовила.

Она заботливо поставила перед ней тарелку, улыбнулась, будто хотела спрятать за этой улыбкой все тревоги. А потом предложила, почти по-детски радостно:

— Слушай, раз ты теперь живёшь с нами, а мы всё сидим дома… Давай сходим в кино! Или просто прогуляемся вечером, а? Я так соскучилась по тебе.

Амелия кивнула, но в душе её кольнуло. Она знала, что обманывает мать: никакой работы медсестры у неё не было, всё это — ширма. «Мамочка, если бы ты знала правду…» — подумала она, чувствуя горечь в груди. Но мама не подозревала ничего и, продолжая хлопотать, что-то напевала себе под нос.

И в этот момент телефон Амелии дрогнул в руке. Сообщение от Юльки. Она открыла его — и сердце ухнуло вниз:

«Амелька, ты не представляешь! В офисе полный кошмар! Луизу увезли в наручниках, девки все в шоке, их допрашивают… Всё, конец. Она наконец-то получит по заслугам!»

Пальцы Амелии задрожали. Она перечитала сообщение несколько раз. Внутри разлилась странная смесь — облегчение, злорадство, и вместе с этим дикая тревога. «Неужели это правда? Неужели её наконец прижали?»

В кухне звякнула ложка — мама ставила чайник, даже не подозревая, какой ураган только что прорвался в жизнь её дочери.После завтрака Амелия с мамой отправились в торговый центр. И едва они вошли внутрь, блеск витрин, мягкий свет ламп и бесконечные ряды одежды будто перенесли их в другой мир — спокойный, без боли, без тревоги, без воспоминаний о ночи.

Амелия взяла маму под руку, и они пошли по бутикам. Сначала заглянули в магазин верхней одежды: мягкие пальто, шубы, пуховики висели рядами. Мама осторожно провела рукой по меху, будто боялась испортить такую роскошь. Амелия засмеялась:

— Мам, давай мерить! Ты у меня красавица, только прячешь это под своими старыми пальтишками.

Мама смутилась, но согласилась. И вот уже она стояла перед зеркалом в длинной светлой шубке, поправляла воротник, а Амелия хлопала в ладоши и крутилась рядом, как в детстве. Они смеялись, спорили, какая шапка подойдёт больше — с меховым помпоном или классическая, элегантная.

Потом были кофточки, юбки, платья. Мама всё время говорила: «Да зачем это мне? Я же уже не девочка…», но Амелия настаивала, и в глазах её впервые за долгое время блеснул настоящий свет. В примерочной они обе не могли сдержать смех, когда мама пробовала слишком яркую блузку — «как у певицы», — а Амелия уверяла, что мама выглядит как кинозвезда.

Они зашли даже в магазин нижнего белья. Мама покраснела, но Амелия, обняв её, прошептала:

— Мамочка, ну ты же тоже женщина. Хочется иногда красивого, правда?

И в тот момент между ними будто растаяла вся тяжесть прошлого, вся ложь и напряжение последних дней. Они снова стали просто мамой и дочкой, которые ходят по магазинам, примеряют одежду, смеются, делятся взглядами у зеркала.

Для Амелии это было как возвращение в детство, когда они с мамой вместе гуляли по рынку, и всё казалось простым и светлым. И впервые за долгое время Амелия почувствовала, что сердце её отпустило: рядом с мамой было спокойно, легко и… счастливо.И вот, пока мама рассматривала витрину с шарфами, перебирая мягкие ткани руками, Амелья вдруг остановилась и замерла. Ей показалось, что время словно замедлилось: люди вокруг куда-то спешили, в магазинах звенел смех, звучала музыка, но для неё всё это стало будто далёким фоном. Она смотрела на свою маму и чувствовала, как в груди поднимается тёплая, почти болезненная волна воспоминаний.

В её памяти всплыло детство: летний базар в маленьком городке, мама берёт её за руку, они вместе выбирают фрукты, смеются над торговцем, который слишком нахваливает свой товар. Тогда всё казалось простым: счастье было в маленьких радостях, в запахе свежеиспечённого хлеба, в новых туфельках, которые мама покупала к первому сентября.

И Амелья вдруг осознала, как сильно ей не хватает этой простоты. Не нужно было ничего скрывать, не нужно было играть чужие роли, притворяться сильной и равнодушной, платить долгами за чужие решения. Там, в детстве, она могла быть просто дочкой. А теперь… теперь вокруг только ложь, опасность и бесконечная игра в эскорт, где каждое неверное движение грозит разрушить всё.