А он ничего не знал.

— Ты иногда такая... — начал он и замолчал.

Она чуть вздрогнула. Он продолжил, с лёгкой усмешкой в голосе:

— Такая будто хочешь сбежать прямо из-под одеяла.

Она чуть приподняла голову. Он смотрел на неё. Чисто. Открыто. Никакой игры. Только вопрос.

— Может, всё-таки расскажешь? — Он провёл пальцем по её ключице. — Кто ты, Амелька?

Кто ты?

В горле что-то сжалось. Подступил ком. Мгновение — и всё внутри кричало:Скажи. Сейчас. Это твой шанс. Ему можно. Он не такой. Он поймёт.

— Павел... — она села, прикрыв грудь простынёй, смотрела в стену.

Пальцы дрожали. Она не могла найти взгляд. Он был слишком рядом. Слишком настоящий.

— Я не та, кем тебе кажусь. — Голос хрипел, как будто из неё вырывалось не слово, а крик.

Он сел рядом. Не перебивая. Не торопя. Ждал.

— У меня... у меня есть долг. — Начала не с того. — Это не просто так. Я... я не просто так с тобой.

Сейчас. Говори. Скажи, кто ты. Скажи, кем ты была. Кем тебя сделали.

И вдруг. Экран телефона загорелся. Она отвела взгляд — автоматом.

"ОСТАЛОСЬ 3 ДНЯ. ПОТОМ Я СДЕЛАЮ ЭТО САМА."— Л.

Всё. Весь воздух выдуло из комнаты. Как будто в лёгкие закачали лёд.

Павел заметил, как она побледнела.

— Всё нормально?

Она отмахнулась.— Ошиблись номером. Это по работе.

Он нахмурился, но промолчал.

И момент — тот самый, на краю, сгорел. В пепел.

Она снова лёгла рядом, но между ними теперь была пропасть.

А он ещё не знал, что именно в этот день она могла бы всё изменить.На кухне пахло чем-то тёплым и домашним — то ли молоком, то ли выдохшимся кофе. Павел сидел напротив, в одних трикотажных штанах, скрестив руки на груди. Его волосы ещё были влажными после душа, а взгляд — сосредоточенным, внимательным, как у следователя, что слушает показания. Амелия спрятала ладони между бёдрами, будто пыталась ими удержать всё, что готово вырваться наружу.

— Ты точно никому не рассказывала? — Павел тихо, почти шёпотом, но его голос звенел холодной сталью.

— Нет, — она мотнула головой. — Я вообще никому... Я с Луизой сегодня только разговаривала.

— Луиза. — Он будто прокручивал это имя внутри, примеряя его к образу женщины, которую он ни разу не видел. — Она могла?

— Нет. Она... Ну, она сказала, что я ей должна. Но угрожать так? — Амелия пожала плечами. — Гроб с птицей — это уже какой-то театр.

Павел молчал. Он сдвинул брови, провёл рукой по лицу.

— Венок... птица... Кто-то хочет тебя напугать. Заставить молчать или наоборот — говорить. Но почему именно сейчас?

Амелия отвернулась, глядя в окно. За стеклом дрожали уличные огни, и в этом мерцании было что-то нервное, будто город тоже не мог уснуть.

Она чувствовала, как внутри всё сжимается — не от страха, от вины. Она помнила дату. Помнила проклятый вечер. И его голос — чуть пьяный, почти равнодушный, когда он спросил: «Ты свободна сегодня?»

— Я выйду, — сказала она, резко поднимаясь. — Мне нужно проветриться.

Павел перехватил её руку. Осторожно, без грубости, но так, что она села обратно.

— Что ты не договариваешь?

Амелия не сразу ответила. В горле застрял ком, в висках стучало. Признаться — значит всё разрушить. Но молчать — значит предать. Его. Себя. Даже того павшего отца, имя которого теперь стало частью всего этого кошмара.

— Я хочу выйти из эскорта, — наконец выдохнула она. — Сама. Не потому что кто-то вытаскивает, а потому что мне самой тошно. — Она сжала кулаки. — Я просто... не могу больше.

Он смотрел внимательно. Молча.

— Я тебе верю, — сказал он после паузы. — Но ты врёшь. Или... не всё говоришь.

И в этих словах не было угрозы. Только боль.

Амелия опустила глаза. Слезы выступили, предательски защипали.

Она была на грани. Секунда — и всё. Но что-то держало её. Что-то внутри тянуло время, будто надеясь, что завтра всё изменится. Что это всё — не правда. Что тот вечер, тот звонок, тот номер — не он. Не Павел.

Но внутри уже шёл отсчёт.

Я смотрела на его лицо, на расслабленные черты, и в груди с каждой секундой росла паника. Павел сидел напротив меня, пил кофе. На столе уже остыл его недоеденный тост, но он этого не замечал. Говорил что-то — про венок, про гроб с дохлой птицей, про угрозы. А я почти не слышала.

Меня будто вывернуло изнутри.

Слова не складывались в предложения, они бились в горле о какой-то комок ужаса. Я не могла выдавить из себя ни фразы. Только кивала. Только делала вид, что понимаю, что обсуждаю, что думаю, что анализирую.

А в голове было одно: скажи ему.

Скажи ему, что в ту ночь, когда умер его отец, ты пришла к нему. С вызова. Как эскортница. По чужой прихоти. В чужой постели. Скажи.

Амелия медленно открыла дверь своей квартиры. Пустой коридор встретил её тишиной. Ей хотелось выдохнуть, но внутри всё бурлило. Мысли о Рите, её визитке, её словах о том, что всё это незаконно и может рухнуть в любой момент, не давали покоя.

«А что, если реально прижмут Луизу?.. – прокручивалось у неё в голове. – Если найдут на неё все эти переписки, все эти встречи? Девчонки... Их что, тоже будут сажать? Или как?.. А я?..»

Амелия упала на диван и уставилась в потолок. Впервые за долгое время в ней поселилось странное чувство — смесь страха и облегчения. Будто она стоит на краю обрыва: шаг вперёд — и можно сорваться, но и назад дороги уже нет.

Телефон в её руке светился последним набранным номером — «Рита (следователь)». Она сохранила его машинально, хотя раньше ни за что бы не осмелилась. «Может, позвонить? Сказать? Или хотя бы спросить...»

Но в этот момент в дверь резко постучали. Нет, даже не постучали — ударили. Тяжёлые, гулкие удары, от которых по спине побежали мурашки.

Амелия замерла.

Она знала, кто это мог быть. Луиза не любила, когда её «девочки» задерживались или тем более игнорировали вызов.

Сердце забилось так громко, что казалось, его стук можно услышать за дверью.

И снова удар. Ещё сильнее.

— Амелька! — раздался знакомый, липкий голос Луизы. — Дверь открывай, сука. Мы поговорить пришли.

Амелия сглотнула. За её голосом слышались тяжёлые мужские шаги. «Амбалы», как она их про себя называла.

Её пальцы сжали телефон. Рита. Номер был сохранён. Всего одно нажатие.

Но успеет ли?..Амелия судорожно втянула воздух. Казалось, грудная клетка стала слишком тесной для дыхания.Телефон дрожал в руке — или это пальцы тряслись так сильно?

— Я сказала, дверь открой! — Луиза уже не просто говорила, а орала, срываясь на визг.За этим визгом раздался низкий смешок одного из амбалов, потом глухой удар ногой по двери.

Деревянное полотно задрожало.Амелия невольно вскрикнула и прижала ладонь ко рту.

«Ещё минута — и они войдут сами…»

Палец завис над зелёной кнопкой вызова.Если нажмёт — пути назад не будет. Рита услышит шум, мужские голоса, всё поймёт. Тогда Луизе конец. Но и ей тоже.

Ещё удар. Металл замка жалобно скрипнул.— Амелька, не зли меня! — голос Луизы потемнел, в нём появилась угроза. — Я же тебя в гроб отправлю, если не выйдешь!

Амелия всхлипнула.И нажала.

В ухе раздался короткий гудок. Один. Второй.— Алло? — спокойный, холодный женский голос. — Соколова?

Амелия едва не выронила телефон.— Я… я… — заикаясь, шептала она. — Они здесь… они ломятся…

Рита мгновенно изменилась.— Не клади трубку. Слышишь? Где ты находишься?

В этот момент дверь треснула. От удара пошла трещина в коробке.

— Открывай, сука! — взревел мужской голос.

Амелия вскрикнула, сжала телефон так, что побелели пальцы.

— Я у себя… дома… пятый этаж… — торопливо проговорила она в трубку.

— Молодец. Спокойно. Замки держи, не открывай. Людей я уже отправила. Ты поняла? — в голосе Риты звучала сталь.

Амелия не успела ответить: дверь поддалась ещё сильнее, из щели потянуло холодом подъезда.

Ещё один мощный пинок — и дверь со скрежетом распахнулась. В квартиру шагнули двое амбалов, тяжёлые, как шкафы, в чёрных куртках. За ними вошла Луиза, всё такая же уверенная, с усмешкой, будто хозяйка положения.